Бусидо, которого не было
Возвращаясь к японской теме. Наши националисты обожают сравнивать хабзэ с бусидо. Происходит это по той же логике, по которой каждый кавказский народ любит говорить о своём «великом и неповторимом морально-этическом кодексе». Помимо того, что само это сравнение с японским бусидо выглядит довольно кринжово, здесь кроется ещё одна небольшая проблема - бусидо в том виде, в котором мы его сегодня знаем, является чистейшим продуктом модерна, а не древним кодексом самураев.

Книга, которая сыграла ключевую роль в создании современного образа бусидо появилась в 1900 г. Причем не в Японии и даже не на японском языке, а в Филадельфии и на английском. Называется она в оригинале “Bushido: The Soul of Japan” («Бусидо: душа Японии») Её автор, Нитобэ Инадзо, был японским агрономом, христианином-квакером, женатым на американке и писал прежде всего для западной аудитории. Поводом для книги стал вопрос бельгийского юриста: «каким образом в Японии преподают мораль, если у японцев нет религии, аналогичной христианству?». Сам Нитобэ признавал, что не является компетентным в вопросах истории и традиционной культуры Японии. Тем не менее он сконструировал достаточно цельную систему «самурайской этики», используя понятные западному читателю категории - честь, долг, верность, благородство, самодисциплина (именно в западном понимании, ведь сам он тоже был человеком западной цивилизации). Фактически самурайская этика была описана через уже знакомую модель рыцарства (причем не в традиционном средневековом понимании, а в викторианском).

Как отмечает Олег Бенеш, историк и специалист по японской истории из Йоркского университета, термин «бусидо» до 1890-х гг. встречается в японских текстах лишь эпизодически. Настоящий бум этого понятия приходится на рубеж XIX–XX вв., то есть именно на эпоху строительства японского национального государства, войны с Россией и масштабной имперской мобилизации. Иными словами, речь идёт не просто о том, что «древние самураи имели кодекс, который потом назвали бусидо». Современная Япония создавала национальную идеологию, обращаясь за её исторической легитимацией к образу самурайского прошлого.

И вот здесь появляется абсолютно аутентичный кейс, связанный уже с нашим регионом. Оставим пока что в стороне наши рассуждения об обычном права горцев, чудесным образом превратившиеся в компонент национального маркетинга. Очень показательно было бы посмотреть на историю влияния «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина на «Историю адыхейского народа» Шоры Бекмурзовича Ногмова.

В тексте, известном сегодня под авторством Ногмова, есть фрагменты, практически дословно совпадающие с «Историей государства Российского» (приведем примеры в отдельной публикации). Причём совпадения касаются не каких-то второстепенных формулировок. Ногмов переносит на адыгов целые характеристики, которые Карамзин использовал при описании древних славян: внешность, воинские качества, храбрость, гостеприимство, кровную месть, брачные отношения, жилище и общественное устройство. Тот же принцип прослеживается и в изображении исторических персонажей. Характеристики, первоначально относящиеся у Карамзина к славянским князьям и воинам, оказываются встроены в повествование об адыгских князьях. Показательный пример из работы Ногмова - это описание Темрюка Идарова, которое обнаруживает очевидные параллели с карамзинским описанием Святослава.

Но интереснее здесь не фактор заимствования, а сам механизм. Ногмов не просто механически переписывает Карамзина, а берёт готовую историографическую модель и адаптирует её к адыгскому материалу. Он заменяет славянские реалии адыгскими, добавляет местные имена, предания и исторические сведения, а там, где сталкивается со специфическим обычаем, отходит от карамзинского текста и даёт собственное описание. То есть происходит не просто заимствование отдельных фраз. Происходит перенос языка исторического описания с одного народа на другой.
Продолжение ниже…