– Не делает, конечно, – согласился Немиров. – Но незнание таких базовых вещей, как Пётр Первый, основавший Петербург… Извини, но вот это – да, делает хуже.

Соня хмыкнула и замолчала. Немиров очень не любил настолько обострять дискуссию, но уже не мог сдержаться. Воздух за столиком сгустился, и ему захотелось как-то сбавить пафос, разрядиться дурацкой иронией, но Соня успела усугубить ситуацию.

– Тебе кажется диким, что кто-то не знает основателя Петербурга, – сказала она. – А вот мне кажется диким, когда люди берут на себя право решать, кто лучше, а кто хуже.

– А знаете, кто ещё считал одних людей хуже других? – засмеялся один из парней за столом, но на его попытку разрядить обстановку заезженной шуткой про Гитлера никто не обратил внимания.

– Ладно. – Немиров пожал плечами. – Наверное, я перегнул. Давай замнём. Не о взглядах же ругаться?

– При чём тут это? – не унималась Соня.

Немиров усмехнулся. Только что он хотел максимально сгладить конфликт, но обострение вышло само собой.

– При чём? А когда ты не захотела ехать со мной в Крым, взгляды тоже были ни при чём?

Соня обиженно закатила глаза, допила стакан пива и попросила следующий.

За столом повисла тишина.

Её решился прервать один из приятелей.

– Никит, а ты что, в Крым хотел? – спросил он тихо.

– Ну да, – сказал Немиров. – Я там был осенью четырнадцатого.

Соня хмыкнула в сторону:

– Нашёл чем хвастаться.

Тут Немиров понял, что Соня, его нежная Соня, с которой они прожили столько прекрасных моментов с мая этого года, как только доходит до главного, в суждениях своих становится резка и категорична и явно не собирается мириться с тем, что он говорит. Он будто физически ощутил эту стену, которая всегда была между ними, но только сейчас стала очевидной и явственной.

Он ничего не ответил. Продолжил пить пиво.

Вскоре общение сгладилось, вечер пошёл своим чередом: пели дурацкие песни, слушали Ирину Аллегрову, много курили на выходе из бара, ёжась от холода. Даже целовались на улице.

В два часа ночи Соня устала кутить и поехала к себе домой. Немиров отправился к себе.

Наутро, только разлепив глаза и нащупав телефон, он тут же написал ей в «телеге»: «Душа моя, как ты? В порядке?»

Соня очень долго, минут пять, печатала ответное сообщение.

Немиров напрягся.

Как выяснилось, напрягся не зря.

«Прости, солнце, – писала Соня. – Я всю ночь не спала. Летом мы никуда не поедем. Я бы хотела взять паузу в отношениях».

Немиров, к собственному удивлению, ничего не почувствовал, лишь удивлённо хмыкнул и почесал затылок.

«Паузу? Подожди. Ты чего? На сколько?»

Ответ пришёл сразу:

«В идеале, конечно бы, навсегда».

Немиров отложил телефон, сел на кровати, снова глянул на экран. Сообщение не изменилось. Да и как оно могло измениться?

За окном ещё чернело позднее декабрьское утро, в доме напротив один за другим зажигались мутно-оранжевые огоньки, и Немиров решил, что раз более ничего не изменится, можно ещё поспать. Завернулся с головой в одеяло и сразу вырубился.

Проснувшись через два часа, когда уже стало светать, он в панике вспомнил утренний разговор и уткнулся лицом в телефон. В «телеге» уже не отображалась Сонина аватарка, а статус сообщал, что она была в сети «очень давно»: значит, забанила.

– Сука! – крикнул он и швырнул телефон в стену.

Тут же подобрал, взглянул на экран – всё нормально, не разбился.

За что, почему, неужели, действительно из-за политики? Из-за Крыма? Из-за Петра Первого? Из-за того, что он, Никита Немиров, нет-нет да и скажет иногда что-нибудь этакое, не принятое в их среде? За то, что пару недель назад он не выдержал и сказал в общей компании, что второго мая 2014 года в Одессе заживо жгли людей? Но ведь там действительно заживо жгли людей".