Дмитрий Волошин 

Двадцать с лишком лет назад я мог уехать в Германию. Мне было двадцать шесть, я работал автоматизатором широкого профиля в микроэлектронике и иногда ездил по конференциям. Одна из них случилась в Мюнхене. Там меня заметили почему-то, позвали на собеседование, и через какое-то время меня ждала компания Infineon. Из Баварии, самой сытой земли. Меня тогда поразила четкость процесса: письма приходили в назначенный час, встречи начинались минута в минуту, вопросы были только по делу. Я два дня провел в офисе компании. Немцы работали как хорошо смазанные роботы. И в семнадцать ноль-ноль все как по команде вставали и уходили. Чтобы в восемь вернуться и работать так же ровно, без ошибок и без задержек. Я посмотрел на этот конвейер и отказался. Тогда я объяснял себе, что не моя история такого отношения к работе. А где же авралы? А где же фигачить в дыму и пыли? Думаю, я не захотел жизни по расписанию, где плюс-минус все понятно на годы вперед. Мне было двадцать шесть, и мне хотелось хаоса.
А потом в Европу косяком потянулись приятели и знакомые. Кто в Германию, кто в Бельгию, кто в Швейцарию, позже стали уезжать в Лондон. Мое поколение готовились серьезно: работа найдена, квартира снята, язык подтянут. Мы желали успехов и ждали. Ждали, что вот сейчас они там развернутся. Люди-то были серьезные, подававшие большие надежды. Прошло несколько лет, потом еще несколько. Все они как-то устроились. Не голодают, вписались в окружение. Но ни один не взлетел. Каждый стал таким себе крепким клерком со средним доходом и средней жизнью. Думаю, это уже большое достижение - приехать в чужую страну и на равных соревноваться с местными. Только я ждал другого. Ждал, что смена страны что-то включит в карьере, создаст какие-то недостижимые возможности. Увы, не фартануло. Видно, переезд не меняет. Кто был толковым инженером здесь, стал толковым инженером там.
Второе наблюдение пришло позже. Один из уехавших, тот, что в Лондоне, вдруг начал рассказывать мне, как мне плохо живется. Мол, «перспектив нет, технологии не те, и вообще все будет плохо». Регулярно, обстоятельно, с историческими экскурсами. Я долго не понимал двух вещей: зачем мне эта информация и зачем ему ею со мной делиться. Вроде я не просил взгляда с дальнего берега. Потом понял. Человек принес большую жертву: другая страна, чужие правила, некомфортно. Жертва требует обоснования. И самое простое обоснование - показать, что оставшимся хуже. Просто иначе придется признать, что жертва была не обязательна. Я сказал ему об этом прямо, подобрав слова помягче. Мы хорошо поговорили. Теперь он пишет про местные цены и местных политиков. Ему идет. Читаю с удовольствием.
У меня тоже был свой переезд. Не за границу, но из Москвы, где я родился и прожил сорок два года. В Питер. Другой ритм, другая хлябь за окном. Первые полгода я ждал, что город что-то со мной сделает. Прислушивался к себе. Может, стал медленнее и больше рассуждаю про душу? Ан нет, ничего не изменилось. Я не стал умнее и не стал сентиментальнее. Стал спокойнее, это правда. Но спокойствие я привез с собой, оно просто дождалось обстоятельств, где ему разрешили проявиться. Потому что в любой переезд ты берешь один и тот же багаж - себя. Самый тяжелый чемодан. Его не сдать на стойке и не забыть на ленте. Может поэтому я не жалею о Германии. Не потому что там плохо. Там хорошо, солидно и достойно. А потому что дело было не в там. Дело было во мне. Меня можно было перевезти куда угодно, и я остался бы тем же человеком. Который хочет хаоса, а не расписания. Зачем менять декорации, если пьеса та же и актеры неизменны?
И еще зарисовка, вдогонку. Каждый раз, когда прилетаю ночью и самолет заходит на посадку над россыпью огней, мне становится тепло. Я дома. И каждый раз ловлю себя на мысли, что тепло это не от конкретного места. А от того, что я перестал от него чего-то требовать. Дом не делает умнее и не делает счастливее. Но и другой дом не сделает. Куда бы ни садился самолет, в салоне сидит тот же самый человек. С ним и придется договариваться.