Rara Avis (Дочь Сизифа)

Парадокс.

Почти в каждом городе, куда прилетаю, обнаруживаются подписчики (хотя статистически при моей аудитории так не должно быть). В Вашингтоне тоже так случилось. Но это ещё что.

Про трёх из четырех непременно окажется, что они волонтерят, участвуют в социально значимых, правозащитных или других схожих проектах. И три из этих трёх непременно слышали фразу в свой адрес: «А зачем ты вообще это делаешь, если тебе денег за это не платят?»

Прямо точка сборки какая-то.

С друзьями тоже так. Летом была жара и, кажется, все они наливали воду для птиц, бездомных кошек и диких животных.

Люди, которым недостаточно просто «жить свою жизнь», игнорирующие принцип «моя хата с краю». Они тратят свои ресурсы на то, чтобы мир становился хоть немного человечнее. Им важно быть причастными чему-то большему, защищать, понимать, исправить, содействовать, развивать и улучшать. И желательно делать это безвозмездно, видимо, чтобы опровергнуть своим существованием реальность большинства.

А какова она, реальность эта? - задумалась я.

Вот друг сказал:

- Наверное, я выгляжу как городской сумасшедший, подкармливая бездомных кошек.

И я буквально стала кричать на него:

- В какой момент мы свернули не туда, почему в мире доброта стала восприниматься как странность? Почему человек, который проходит мимо чужой боли, никого не удивляет, а тот, кто останавливается и протягивает руку помощи, вызывает подозрения? Почему нас почти не удивляет подлость, но удивляет порядочность? Почему человеческое в человеке стало считаться девиацией?

Утешает только факт, что если однажды понадобится собрать компанию тех, кто делает то, чего от них никто не требует, но от чего мир становится светлее, их можно искать среди моих подписчиков, друзей, а также членов семьи. И таких людей много.

Любимый вопрос социолога - «почему?».
Так что я его без зазрения совести задаю сама себе по сто раз на дню.

Например, сегодня мой вопрос дня - почему все решили, что оппозиция в меньшинстве в России?

Понятно, что на данные массовых опросов надо реагировать аккуратно, значительная часть ответов носит социально одобряемый характер, то есть «за них ничего не будет». Но и тех, кто отвечает в ходе опросов, что не поддерживает решения властей 16%-20%, в переводе на количество жителей страны это около 18-20 млн (сопоставимо с населением Нидерландов или даже немножко больше). По факту же большое количество людей выбирает осторожное поведение, что в нынешней ситуации предельно разумно, будь обстановка помягче, цифра бы выросли кратно.

Понятно, что люди не выходят на протесты (по своему опыту помню, насколько это страшно, а это было до февраля 2022 года). При всем том в 2022 году было только 25 дней без задержаний в ходе разных акций и митингов. За 2023 год - 19 143 задержания по причинам несогласия с действиями властей. Прибавьте к этому более 50 000 дезертиров из армии и несколько тысяч политзаключенных.

Понятно, что уехать сложно или по морально-этическим соображениям невозможно. Но сколько тех, кто ответил бы отрицательно на вопрос: Остались бы вы жить в России при действующем режиме, если бы у вас было гражданство другой страны и запас финансовой прочности на три года?

Понятно, что в нынешней ситуации оппозиционные высказывания затруднены, но при этом оппозиционные медиа имеют колоссальные охваты внутри страны, невзирая на VPN, невозможность давать рекламу и пр.

И это я еще молчу про культуру солидарности и взаимопомощи, про стихийные сборы политзаключенным, волонтерские сети помощи, донаты независимым проектам.

То есть мне кажется, что многие эксперты и аналитики сейчас пытаются оценить рыбку по ее способности залезать на елку, измеряя наличие оппозиции по тем формам поведения, которые действующий режим последовательно делает невозможными, а потом отсутствие наблюдаемого поведения принимают за отсутствие самих установок.

Тем же экспертам я бы задала ещё один свой любимый вопрос. Почему, если оппозиция действительно ничтожна и представляет собой несколько процентов маргиналов, государству нужны блокировки, цензура, уголовные дела, запреты организаций, огромный аппарат политического контроля и многолетние сроки за публичное несогласие?

На мой взгляд, мы знаем сегодня другое: открыто выраженная оппозиция в меньшинстве. Но насколько велика ее скрытая доля - вопрос открытый.

В связи с выборами у меня нет идей по поводу того, как себя вести, голосовать или нет, но социологическая оптика позволяет заметить, что усилия, которые кладутся на недопуск оппозиции, на продвижением партии власти и на ограничения вплоть до запрета продажи зеленки в Тюмени (чтобы разочарованные избиратели не портили урны), - прямо пропорциональны реальному уровню тревоги власти и ее неуверенности в декларируемой всеобщей поддержке.

Если у вас был вопрос по наличию/отсутствию «монолитного большинства», то действия властей дают достаточно внятный ответ на него.

Самой раздражающей группой слов россияне назвали жаргонизмы и сленг - «кринж», «рофл», «инфа», «лол», «имба» и подобные - их выбрали 28% участников опроса, передает ТАСС. Сленг заметно реже раздражает зумеров: среди россиян 18–24 лет на жаргонизмы пожаловались 22%, тогда как среди 25–34-летних и 45–54-летних — 30%.

На втором месте по уровню неприятия оказались англицизмы вроде «кейс», «триггерить», «хайп» и «фейк» - их выбрали 17% опрошенных, при этом молодежь относится к ним заметно лояльнее старших поколений: раздражение они вызывают у 19% респондентов 18–24 лет, столько же - среди тех, кому 35–44 года и больше 55 лет.

Далее в списке - уменьшительно-ласкательные слова вроде «вкусняшка», «кушать» и «денежки» (12%), а также искажения речевых норм наподобие «от слова совсем» и «доброго времени суток» (9%)».

Недобросовестные журналисты из таких вводных могут сделать заголовок «Россиян волнует кринж вместо войны», но для социолога здесь речь идет о разрыве между масштабом исторической ситуации и пространством публичного. Перед нами общество, в котором раздражение осталось, но пространство для его безопасного выражения схлопнулось.

Раздражаться на «кринж» можно, на государственную политику - нельзя. Это называется феноменом смещения объекта недовольства. Когда обсуждение по-настоящему значимых проблем ограничено или опасно, социальное раздражение переходит в микросферы повседневности: язык, нравы, одежду, «неправильное» поведение других людей. В итоге чрезвычайно эмоционально обсуждаются музыковеды, феминитивы, англицизмы или неправильные ударения. И всё это происходит в отсутствие пространства для обсуждения гораздо более серьезных . Раздражение может быть направлено на ближних своиох, говорящих «вкусняшка», но не на власти.

Отсюда можно попутно сделать вывод о достоверности опросов в современной российской ситуации: то, о чем люди готовы говорить, и то, что для них действительно важно, - совсем не одно и то же.

Именно поэтому социологи изучают не только и не столько то, о чем люди говорят, но и то, о чем молчат. То, о чем они предпочитают не говорить, часто является более важным индикатором чувств и мнений. Картирование «зон умолчания» и фиксация моментов, на которых обрывается дискуссия, тем, вызывающих неловкие паузы или смену разговора, неиспользование конкретных слов в речи, - помогает лучше понять происходящее, чем любой одобрямс, опубликованный под видом опроса общественного мнения.

В очередной раз поразилась, слушая истории новых знакомых.

В обычной жизни не приходит в голову задуматься о том, каково быть испаноговорящей латиноамериканкой в этом мире (моя новая приятельница так намаялась, что выучилась на юриста в сфере международной защиты прав человека, но предварительно пришлось освоить английский, потому как «кому я со своим испанским нужна») или политической активисткой из Уганды, запрашивающей укрытие на территории ЕС. Эта женщина выступала за политические перемены и реформы в Уганде. По этой причине она и так-то жила в постоянном страхе и тревоге, опасаясь, что может стать мишенью для властей, но в итоге осталась цела, а вот ее мужа вместе со старшим сыном похитили прямо из дома. И до сих пор нет никакой достоверной информации о том, где они находятся и живы ли вообще. Защиту ей не дали, так как «представленной информации о ситуации недостаточно».

Каково это вообще годами пробиваться сквозь бетонные потолки двойной невидимости, когда тебя определяют не по уму, достоинству и профессии, а по стране исхода и стереотипам, накопленным чужой культурой?

Такие встречи меня всегда отрезвляют, не давая зацикливаться на собственных бедах и скатываться в равнодушие, потому что иногда что-то да можно сделать. Хотя бы быть рядом и выслушать.

Самое досадное видеть, как между человеком и достойным существованием нередко стоит не недостаток усилий, а неправильный паспорт, неудачное место рождения, неблагополучная семья, то есть набор случайностей.

Мне очень захотелось сделать этих женщин, попавших в ловушки случайностей (в том числе - бюрократических), видимыми, дать им поддержку, дать возможность быть услышанными, найти новых подруг в принимающей стране за пределами своих баблов. И к моему удивлению Люксембург идею поддержал, уже в ноябре в городе Эш состоится первый фестиваль Sisterhood for Human Rights. Так что интенсивно собираю истории, которые противоречат первой статье Всеобщей декларации прав человека: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Делитесь.

К шестнадцатому дню рождения младшей дочери совсем разочаровалась в педагогике.

Сколько ни умничай, сколько ни выстраивай концепций и методик, такое не вырастить искусственно.

Поняла это вскоре после её появления на свет, когда вместо стандартных и ожидаемых вариантов вроде «дай» меньшая отчетливо произнесла в качестве первого слова «спасибо».

Потом было много разного славного и удивительного, но в следующий раз я спотыкнулась об эту мысль, заметив её удивление, что для некоторых людей оказывается большим вопросом смысл жизни, ведь ответ очевиден - привносить добро. Согласитесь, чтобы такое чудо вырастить, надо сперва его как-то замыслить.

С каждым следующим ребенком мои родительские амбиции и так безнадежно слабели, а с младшей я пришла к полному смирению, к тому, что родители не слишком много на что могут повлиять, но если сильно повезет - получится не испортить данное от природы.

Правда, попутно слегка разочаровалась в этой самой природе. Худо-бедно пережила, когда шестнадцать стукнуло старшей, с усилием переварила, когда этого же рубежа достигла средняя, но шестнадцать младшей - это уже явный перебор и ни в какие ворота не лезет. Тут явно нарушены какие-то законы физики.

Компенсируется эта неполадка только ощущением невероятного счастья от того, что живёшь рядом с человеком, который привносит добро и у него (точнее - у неё) с самого первого слова это неплохо получается.

Как было верно замечено: детей стоит заводить больше одного хотя бы для того, чтобы понять, принять, удивиться, смириться, порадоваться.

Мне такие разумные экологические акции очень нравятся.

Все, наверное, сталкивались с ситуацией, когда ребенку подарили несколько пеналов к школе, был куплен рюкзак, который в итоге не использовался, и пр. Для таких случаев в Люксембурге запустили кампанию «ReUse», в рамках которой школьные вещи, сохранившие хорошее состояние, можно сдать в специализированные центры.

После технической проверки их бесплатно передают следующим владельцам, следовательно, они не превращаются в бытовые отходы.

В маленьком Люксембурге сейчас больше двух тонн таких вещей, остается только догадываться, сколько подобного добра в других странах.

Почувствовала себя, как говорится, внутри ситуации.

Три моих знакомых попали на Border Search Exception при пересечении границы с США, в рамках которого офицерам не требуется судебный ордер для проверки вещей и ваших мобильных телефонов.

В рамках базового досмотра (Basic Search) офицер вручную просматривает файлы, сообщения, фотографии или приложения непосредственно на устройстве. Но может быть и Advanced Search. Тогда устройство подключают к специальному оборудованию для создания дампа памяти, копирования или углубленного анализа. Обычно такое мотивируется соображениями национальной безопасности, а что за этим определением стоит - никто достоверно не знает.

В общем, пишу другу об этом, который летит в Америку, понимая, что меня бы подобный досмотр поверг в состояние офигения, себе самой пожелала бы знать про возможность подобных сценариев заранее. Он в ответ: «Аня, не поддавайся панике, всё нормально, никого не досматривают, не нагнетай».

Так я побывала в шкурке тех, кто сообщал о проблемах на пограничном контроле в России тем, кто особо политикой не интересовался и жил своей жизнью. Получила сразу весь букет: почувствуй себя паникером и психушей, посомневайся в трезвости собственной оценки ситуации, получи в ответ «ну со мной же такого не было» и контрольное «если бы это действительно происходило, об этом бы все знали».

Поразительно, как быстро личный опыт может быть оценен как «паника», если он не укладывается в привычную картину мира. И как легко отсутствие собственного столкновения с проблемой превращается в доказательство того, что проблемы не существует.

Даже не знаю, что неприятнее - факт возможности подобных досмотров в Америке или тот момент, когда внезапно обнаруживаешь себя по другую сторону невидимой черты. Там, где тебе приходится реальность происходящего.

Да, контрольный в голову для полноты впечатлений я тоже получила: «нормальным людям, Аня, бояться нечего».

Во всей этой ужасной истории с Линдси Клэнси в качестве некоторого позитивного момента можно рассматривать гражданский иск, в котором медицинским учреждениям предъявляются претензии по поводу неправильной диагностики и чрезмерного назначения лекарств.

В голове не укладывается, как оказалось возможным выписать одной женщине за четыре месяца более 30 рецептов на 13 психиатрических препаратов. Лечение неоднократно менялось и даже эксперт обвинения признал, что у Клэнси были неблагоприятные реакции на лекарства. При этом часть препаратов, насколько я знаю, имеет серьезные побочные состояния как усиление тревожности, галлюцинации, акатизия (невыносимое внутреннее беспокойство) и, что самое страшное в контексте тяжелых послеродовых расстройств, возникновение суицидальных или гомицидальных (направленных на причинение вреда другим) мыслей.

Когда пациенту назначают такой массивный «коктейль» из антидепрессантов, бензодиазепинов и нейролептиков, риск опасного взаимодействия препаратов, на мой непросвещенный взгляд, возрастает в геометрической прогрессии, разрушая и без того крайне уязвимую психику женщины, страдающей от послеродового психоза.

Надеюсь, гражданский иск станет переломным моментом в борьбе с полипрагмазией, когда врачи пытаются «заглушить» симптомы все новыми и новыми таблетками вместо комплексного подхода, качественной психотерапии и длительного стационарного наблюдения.

А также повлияет на изменение медицинской подотчетности. Система должна нести ответственность за то, что пациентку выписывают домой к маленьким детям в состоянии очевидной нестабильности. Если врачи игнорируют неблагоприятные реакции на препараты и жалобы пациента (или его семьи) на ухудшение состояния, это должно расцениваться как халатность.

И самая моя главная надежда, что по итогам этой истории будут изменены протоколы лечения и пересмотрены стандарты лечения в сфере материнского психического здоровья. Думаю, для подобных ситуаций должны применяться более строгие правила назначения психотропных веществ.

Пишу всё это не как медик, конечно, но как мать трёх детей.

Иностранные языки не моя сильная сторона, очень страдаю от них в целом и от люксембургского в частности. Поэтому местные коллеги по одному проекту, в рамках которого сотрудничаем с зимы, решили морально поддержать несчастного дислексика и… начали понемножку учить русский.

Выглядит теперь это так. У нас какая-нибудь важная и срочная встреча, в конце которой они что-нибудь простое говорят на русском, а я в ответ на люксембургском. Жизнь в такие моменты становится светлее, поскольку фраза «повторите, пожалуйста, ещё раз, я не поняла» звучит гораздо оптимистичнее, когда её произносят сперва на твоём родном языке.

Кажется, это одна из самых трогательных форм рабочей солидарности, с которой сталкивалась за жизнь. Люди помогают выучить свой язык, начав страдать вместе с тобой на твоём родном.

Поскольку люди знают историю преимущественно через призму своей культуры, периодически чувствую себя игроком ЧГК, которому приходится на скорость и не гугля отвечать на вопросы, например, про название русского города, начинающегося на букву А и основанного англичанами.

Знаете такой?

В открытом доступе книга У Бориса Акунина, посвященная его жене, с которой они прожили вместе 43 года:

“Жизнь вдвоем (по-настоящему вдвоем, а не просто под одной крышей и в одной постели) – это единственная возможность выйти за пределы своего «я», узнать, понять, прочувствовать еще одну вселенную. Меня часто упрекали в том, что я розовый идеалист, что я не понимаю настоящей жизни, что я напридумывал себе человеческий мир, которого на самом деле не существует. А просто дело в том, что единственные «другие люди», которых я хорошо знаю, это Эрика. Поэтому относиться плохо к человечеству я не могу.
Хорошо знать кого-то можно лишь в том случае, если у вас нет друг от друга секретов, если вы ничего не скрываете, если умеете проговаривать свои чувства и мысли. По моим наблюдениям, таких пар на свете немного.
Мы с Эрикой делились всем – умным, глупым, некрасивым. Единственное, чего я никогда ей не рассказывал – содержание книги, над которой работал”.


https://babook.org/products/1425-1945?fbclid=IwZnRzaAULtFRwZG9mBWZkaWQWUN_vGwBsjMu0_itRO36VpMnZpV2_r2V4dG4DYWVtAjExAHNydGMGYXBwX2lkCjY2Mjg1NjgzNzkAAR5vQYbKOI9IGviBfnH7qJDOfN7o-C7iJLnl_82erFUWwB-WVC3FZ5vVBbp5QA_aem_Ufnyon12CDkcj5gx9vrHrg

Занятно, буквально вчера моя лента с упоением препарировала поэта за стихи про кита: «Она публичная фигура, вышла в медиаполе, пусть получает, сама на это подписалась, никакой пощады». Прошло немного времени, объектом обсуждений стала музыковед и риторика тех же самых людей внезапно развернулась на 180 градусов: «Как можно травить человека? Это жестоко, доводит людей до срывов, проявите гуманность!». Ну и наоборот. Те, кто вчера грудью защищал поэта, сегодня не щадят музыковеда.

В социологии у этого феномена есть названия - ингрупповой фаворитизм и атрибутивная асимметрия. Принципы, которые мы провозглашаем универсальными («свобода критики» или «этика бережности») по факту работают как ситуативные инструменты.

Когда речь идёт о «нашем» (социально близком по оптике и ценностям), мы включаем эмпатию и контекст. Когда о «чужом», мы требуем публичного суда и беспощадных последствий.

При этом в моменте участники сетевых битв искренне уверены в своей абсолютной последовательности, поскольку мы умеем филигранно подгонять моральную рамку под текущий эмоциональный запрос или личный интерес.

На этом фоне заметен некоторый контраст с европейцами. В их традиции (при всех локальных нюансах и непохожести конкретных людей) к возможности несогласия и важности уважения чужого мнения учат с детского сада и начальной школы, равно и культуре ведения дискуссии (как сказать неприятное и не ранить человека).

Что особенно важно - культура дебатов строится не вокруг победы и/или морального уничтожения оппонента, а вокруг навыка сосуществовать в одной комнате с человеком, у которого принципиально другие взгляды. Можно спорить до хрипоты, делать несколько подходов к сложной теме, но скорее всего вряд ли придёт в голову разрушать из-за этого дружбу или создавать зоны молчания, чтобы обходить ранящие темы, не говорить про них. «Мы не согласны, что поделаешь, окей, идём пить кофе вместе».

В нашей же культуре скорее доминирует презумпция «борьбы за абсолютную истину». А истина, как известно, совпадает с тем, что я думаю прямо сейчас. Отсюда такая экзистенциальная накалённость почти любого спора: несогласие воспринимается не как разница оптик, а как предательство, этическая глухота, моральное несовершенство и пр.

Людей, с которыми в русскоязычном поле можно безопасно не соглашаться годами и при этом оставаться близкими, пересчитываешь по пальцам одной руки, это редкая роскошь, нашел таких - держи и не отпускай.

В общем, берегите себя и не забывайте, что все мы с высокой вероятностью имеем динамическую подстройку оптики. Но если развить способность вовремя ловить себя за руку в этой подгонке, жизнь может стать содержательнее и интереснее, а если ещё и людей принять вместе со всем многообразием их мнений - можно даже счастливыми стать. Но это не точно.

Тот случай, когда ради бюрократической целесообразности наносится ущерб защите прав человека.

Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) исключил 879 жалоб против России из списка дел, подлежащих рассмотрению, признав при этом, что они содержали потенциально обоснованные обвинения в нарушениях Европейской конвенции (условия содержания, пытки, нарушение права на справедливый суд, свободу слова и собраний).

Для сотен заявителей, среди которых известные активисты, правозащитники и политзаключенные (Андрей Боровиков, Лев Шлосберг и др.) и простые люди, подавшие жалобы еще с 2007 года, это была последняя независимая инстанция, куда они могли обратиться. Признание факта нарушения судом (даже если после него не следует немедленной компенсации) имеет огромную моральную и историческую ценность.

Обоснование принятого решения через «отсутствие прецедентной новизны» и «нехватку ресурсов», на мой взгляд, выглядит как отказ от правосудия. Суд фактически установил, что если государство нарушает права массово и шаблонно, а затем игнорирует решения ЕСПЧ, то жертвы массовых нарушений теряют право на рассмотрение своего дела только потому, что их ситуации уже были описаны в предыдущей практике суда.

Юристы меня поправят, но мне кажется, что здесь возникает парадокс: чем более массовым и повторяющимся становится нарушение, тем меньше шансов у очередной его жертвы получить индивидуальное решение ЕСПЧ.

То есть демонстративный саботаж решений международного суда в сочетании с его перегрузкой приводит нас к тому, что международная инстанция просто снимет с себя эту нагрузку. (Тут я мысленно кричу в пустоту - а как же системы автоматизации, все эти бесконечные ИИ, которые должны были разгрузить людей в ситуации с типовыми запросами?!).

После 2022 года Россия перестала платить взносы в бюджет СЕ, прекратила сотрудничество с судом, отозвала своего судью и приняла законы, запрещающие исполнение решений ЕСПЧ, вынесенных после 15 марта 2022 года. Но рассмотрение сотен однотипных жалоб по-прежнему требовало колоссальных ресурсов аппарата суда, которые целиком легли на плечи налогоплательщиков стран Совета Европы.

В Страсбурге, понимая, что даже при вынесении положительных решений ни одно из них сегодня не будет исполнено Москвой, компенсации не дойдут до адресатов, сделали выбор в пользу концентрации оставшихся ограниченных ресурсов на делах, поднимающих принципиально новые правовые вопросы, либо на спорах стран-членов, сохраняющих юрисдикцию и контакт с судом.

Правозащитники отмечают, что проблемы с бюджетом и нежелание государства-ответчика исполнять вердикты не должны лишать пострадавших их законного статуса потерпевших и вердикта суда. Но услышат ли их…

Лиду Мониава отпустили из зала суда. Низкий поклон Михаилу Бирюкову, адвокату, который защищает и поддерживает ее сейчас

На примере реакции на задержание Лидии Мониавы можно увидеть, как работает пропаганда и как совершается переход из области фактов и права в область лояльности и морали. Далее минутка популярной социологии в связи с печальной темой.

Ахмедова использует социологический термин («капитал заслуг») и - возможно, неожиданно для себя - отсылает нас к теории Пьера Бурдьё, призывая к деконструкции символического капитала. Мол, долгие годы благотворительность Лидии Мониавы конвертировались в высокий моральный и символический капитал, обеспечивавший неприкосновенность («иммунитет», отличавший ее от «простых смертных»).

Она не отрицает заслуги Лидии. Наоборот, сначала признаёт их, а затем утверждает, что они не дают права на определённый тип политического высказывания. Ведь чем выше моральный авторитет человека, тем потенциально опаснее его несогласие, получающее более убедительное и заметное звучание.

Дальше можно наблюдать дихотомию «свой - чужой». Текст намеренно выстроен на строгой бинарной оппозиции, характерной для социологии конфликта (по Карлу Шмитту): «свои» - фронтовики, жертвы обстрелов в регионах, «простые граждане», сплочённое патриотическое большинство; «чужие» - «либеральное сообщество», те, кто «рассказывает из Москвы», институты глобального надзора (ООН, международная статистика).

Социологически это очень показательная формула. От человека требуется не просто соблюдать закон или говорить правду, а занимать определённую моральную позицию внутри национального сообщества.

Фразы «мы воюем насмерть», «наши солдаты стоят насмерть» создают особую моральную рамку - раз ситуация чрезвычайная, следовательно, обычные нормы публичной дискуссии должны измениться. В мирной ситуации можно представить норму: «Если есть нарушения, гражданин должен о них говорить». Но в тексте появляется конкурирующая норма: «Когда группа находится под смертельной угрозой, публичная критика своих становится формой нелояльности».

Полный текст здесь: https://telegra.ph/Kak-rabotaet-propaganda-i-kak-sovershaetsya-perehod-iz-oblasti-faktov-i-prava-v-oblast-loyalnosti-i-morali-na-primere-reakcii-na-09-03