Сократа несправедливо казнили, он мог сбежать, но предпочел выпить яд

Гражданин Древних Афин Мелет предъявил обвинение Сократу за поэтов, другой, по имени Анит, — за ремесленников, а Ликон — за риторов. По мнению Ксенофонта, «Сократ виновен в том, что не признает богов, признаваемых государством, а вводит другие, новые божества; виновен также в том, что развращает молодежь». Согласно платоновской «Апологии», хотя афиняне вынесли Сократу обвинительный приговор, сначала перевес в голосовании был крайне незначительным. Только после речи Сократа, в которой он просит назначить ему в качестве наказания постоянный даровой обед в пританее, как победителям-олимпийцам, афиняне выносят смертный приговор: философ должен выпить яд цикуты. По диалогу «Федон», с момента вынесения приго­вора до казни прошел целый месяц. Это связано с тем, что на остров Делос было отправлено священное посольство. На это время смертные казни откладывались. Пока Сократ ждал наказания, к нему приходили друзья. В одном из своих диалогов Платон рассказывает, что друг Сократа по имени Критон даже предлагал ему бежать. Он утверждал, что за освобождение просили не так много денег и многие готовы были их заплатить. Он настаивал, что Сократ нужен людям не только в Афинах, а его казнь принесет радость врагам и горе детям:

«В самом деле, или не нужно и заводить детей, или уж нести все заботы о них — кормить и воспитывать, а ты, мне кажется, выбираешь самое легкое; следует же тебе выбирать то, что выбирает человек добросо­вестный и мужественный, особенно если говоришь, что всю жизнь заботишься о добродетели».

Но у Сократа было иное мнение. Он спросил: нужно ли относительно справед­ливого и несправедливого, безобразного и прекрасного, доброго и злого «бояться и следовать мнению большинства или же мнению одного, если только есть такой, кто это понимает»? 

И сам же ответил: «…уже не так-то должны мы заботиться о том, что скажет о нас большинство, мой милый, а должны заботиться о том, что скажет о нас тот, кто понимает, что справедливо и что несправедливо, — он один да еще сама истина». По мнению Сократа, все соображения о расходах, общественном мнении, воспитании детей — «это соображения людей, которые одинаково готовы убивать, а потом, если бы это было можно, воскрешать, так себе, ни с того ни с сего, — соображения того же самого большинства».

Кто же этот «один», о котором говорит Сократ? Очевидно, это он сам, который обосновывает свои действия и поведение вне зависимости от мнения афинян, которые сегодня казнят, а завтра милуют. Но как тогда понять его дальнейшие слова о том, что в момент побега могут прийти сюда сами Законы и Государ­ство и спросить, не задумал ли он погубить их? 

Если афинские законы, как и принимающие их афиняне, не постоянны и зависят от переменчивого мнения, почему Сократ настаивает, что их нужно исполнять?

По-видимому, платоновский Сократ имеет здесь в виду не изменчивые законы эмпирического государства, но вечные эйдосы, которые превыше всего «рожден­ного и гибнущего» и соотносятся с той истиной, которую осознает упомянутый выше «один». Это не произвольный выбор одиночки в противовес большинству, а некое объективное (по Платону) обоснование подлинно этического поступка: принять то, что предначертано не людьми, а судьбой. Сократ, предпочитающий яд побегу, предстает здесь не как сомневающийся во всем философ, а как герой греческой трагедии.