Дело в том, что русские — не нация: они раса, а у расы нет традиций. Она не чувствует того, что оставил труд сменявших друг друга поколений; прошлое исчезло.

В России это поражало всех иностранцев: «У вас ничто не почитается, потому что ничто не является древним», — пишет де Местр одному русскому. Мишле напоминает это изречение: «Ни прошлого, ни будущего; одно настоящее — всё». Наконец, революционер Герцен: «Мы свободны от прошлого, потому что наше прошлое пусто, бедно, узко».

Нация — это личность; её создаёт традиция, ей необходимы институты; Россия не сумела ни укоренить у себя чужие, ни создать национальные. Члены нации различаются своими идеями, тем, как они понимают дело своей общности в мире. Русские рассматривают лицо соседа и говорят: «Этот — настоящий русский; у него голубые глаза, выступающие скулы».

С большим основанием, но точно так же великороссы считаются настоящими русскими, потому что лучше колонизируют, потому что их природные способности делают их более пригодными к тому, чтобы противостоять сильным расам, ассимилировать их или уничтожать при соприкосновении. Это вновь означает, что русский народ действует как раса, физически.

Поэтому его Кремль не должен представляться ему хранителем вековой традиции; он не хотел бы видеть его покрытым тем серым налётом, который нам так нравится на наших памятниках. Древность нации — её сила; расе необходимо чувствовать себя молодой.

Следовательно, Кремль должен быть вечно новым, как и город; поэтому, подобно тому как москвичи заново переписывают византийские росписи, чтобы их святость была очевиднее, они заново белят Кремль, чтобы русское величие не подвергалось сомнению. Сияние новизны — вот что создаёт внешнее единство Кремля, вот что даёт расе уверенность в неизменности её силы.

Альбер Тома (француз). «Путевые впечатления от Москвы до Томска», 1904 год