Один из главных модернистов русской литературы Константин Вагинов в эпохальном романе «Козлиная песнь» писал: «Каждое слово у Гонгоры многозначно — оно употреблено у него и в одном плане, и в другом, и в третьем. Каждая косточка у Гонгоры — поэма Данте в миниатюре».

В стихотворениях и книгах Мнацаканова использует музыкальные жанры – она пишет книги и поэмы-реквиемы, стихотворения-мотеты и хоралы. Используя, с одной стороны, композиторские техники, такие как cantus firmus или ostinato, сложную полифонию, а с другой стороны, обращаясь к природе заговоров и колыбельных, Мнацаканова связывает традицию авторской академической музыки с музыкой фольклорной.
Музыка и поэзия соединяются важной для Мнацакановой идеей универсальности искусства и других подходов к познанию мира и духовного соединения в высших, космических сферах, которые диктуют общие для разных парадигм законы существования.

Интерес к природным пространствам и акторам характерен для всех книг Гуро. Природные образы возникают еще в первой книге, «Шарманке». Можно увидеть большое количество заметок о природных процессах в ее дневниках, их фиксацию — в живописи и графических набросках. Гуро, как правило, работала с впечатлением, перцепцией в природной среде, совмещая ее импрессионистичность и как бы случайность с созданием мифопоэтического слоя из повторяющихся образов, «протекающих лейтмотивов».
На лекции речь пойдет о концепции природы, которая содержится в творчестве Елены Гуро.

Можно ли прочитать ее тексты экопоэтически и экокритически, какую роль в них играют мотивы «искупления земли» и популярные в начале XX века органицизм и спиритуализм? Как всё это выражается в ее фрагментарном, но внутренне связном, проекте?

«20-го Ленц шёл через горы».

Этой фразой, которая в XIX веке раздражала читателей своей неопределенностью, а в XX-м восхищала своей непосредственностью, начинается прозаический опыт молодого немецкого врача Георга Бюхнера, написанный в 1835 году. Бюхнер, по-видимому, задумывал своего «Ленца» как художественное исследование реального клинического случая душевной болезни.

Однако спустя столетие, когда рано погибший Бюхнер из забытого литератора эпохи бидермейера превратился в классика немецкой литературы, а его «Ленц» — в один из ключевых ориентиров для прозы европейского модернизма, этот текст стал читаться самыми разными способами. Не в последнюю очередь — как образчик психиатрического описания ландшафта и ландшафтной образности в психологии.

Адонис — выдающийся новатор, один из тех, кто последовательно менял образ арабской поэзии, учитывая опыт классической литературы, которая в арабском мире имеет более чем тысячелетнюю историю, и опыт международного модернизма. На стыке традиции и современности он и построил свою уникальную манеру, вовлекающую в свою орбиту и поэзию аббасидского халифата, и суфийские притчи, и сюрреализм, и Уолта Уитмена.

Имя Элитиса обычно вспоминают в контексте поэтического модернизма, сюрреализма и греческого «поколения 1930-х». Однако за пределами Греции он по-прежнему остается недопрочитанным. Его поэзию нередко сводят к «солнечному» оптимизму, не осознавая сложный мир идей и образов, который стоит за образами Эгейского моря, света и греческого ландшафта.

Интерес к природным стихиям — свету, морю, ветру, растениям — пронизывает всё творчество Элитиса. Уже в ранних книгах, таких как «Ориентиры» (1940) и «Солнце первое» (1943), природа становится не просто пейзажем, а главной действующей силой. Из впечатлений, красок, бликов и запахов складывается целая мифология, где свет оказывается не только физическим явлением, но и способом познания мира. Поэзия Элитиса рождается из внимательного взгляда на землю и одновременно стремится увидеть за видимым нечто большее.