Должен признаться: меня всегда раздражало навязчивое внимание к сознанию как к центральному вопросу современной мысли. Всегда казалось, что это, не более чем историческая инерция, порождённая определённой традицией и модой, а не подлинная интуиция мышления. Моя собственная, можно сказать, спонтанная жизненная герменевтика — убеждение в том, что человек мыслит так, как живёт, а не живёт так, как мыслит, неизменно подсказывала мне, что фундаментальным, по-настоящему первичным вопросом является не сознание, а бытие. Не "что я осознаю?", а "в чём я существую?". И именно это «в чём» открывается не как объект, а как охватывающая всё условие возможности самого опыта.
Разумеется, наши представление ни о бытии, ни о сознании не являются самоочевидными. Как люди позднего модерна, мы вольно или невольно остаёмся стихийными картезианцами, даже если не отождествляем себя с этой традицией сознательно. Мыслим ли мы о психологии, занимаемся ли медитацией, размышляем ли об искусственном интеллекте — мы движемся в логике радикального разделения между внутренним и внешним, между ментальным и телесным, между сознанием и реальностью. Это разделение настолько глубоко укоренено, что даже при обращении к иным философским традициям, например к восточным, нам редко удаётся выйти за пределы дуализма, встроенного в само основание нашего способа мысли.
Именно поэтому я испытываю устойчивую интеллектуальную индифферентность к бесконечным и, по сути, бесплодным дебатам между сторонниками физикализма и его критиками. Все эти дискуссии лишь вращаются в пределах того же самого декартовского колеса: его можно крутить быстрее или медленнее, можно его украшать культурологическими аллюзиями или нейрофизиологическими моделями, но оно остаётся тем же самым. А между тем, вне этого круга простираются гораздо более глубокие, богатые и ещё не исследованные области мышления, которые требуют иной чуткости и иного начала.
Да, в моём подходе есть доля академического педантизма. Для меня важным критерием доверия остаётся обращение к первоисточнику, к тому, что было сказано изначально и сказано в оригинальной риторике. Однако мои возможности здесь ограничены: я, к сожалению, не читаю на санскрите, а значит, мне недоступна в полной мере ни поэтика, ни внутренняя ритмика древних индуистских текстов. А ведь давно известно: в подлинной философии, равно как и в теологии, музыкальность, тональность и ритмическая структура текста нередко важнее его понятийного содержания. Мысль звучит в ритме бытия, прежде чем она оформляется в языке. И если философия действительно является искусством, то это искусство должно стремиться к музыкальному идеалу, к внутренней мелодии выражения, а не к сухой и унылой прозе, сведённой к системе логических импликаций.
Даже если мы обратимся к великой ведической формуле сат-чит-ананда — тождеству бытия, сознания и блаженства, — и примем за основу недуалистическое слияние онтологии и гносеологии, всё равно лично для меня путь бытия остаётся более близким, более органичным, нежели путь сознания. Я бы искренне хотел, чтобы в определённых интеллектуальных и духовных сообществах слово "бытие" обрело силу пароля, кодового обозначения того, что требует предельного внимания, — подобно тому, как "сознание" стало такой точкой сборки для современного мышления. Однако мы должны одновременно признавать ограниченность, условность и символическую природу любого языка, в котором любое именование бесконечного всегда остаётся только одним из возможных, не исключающим других, путей обращения к непостижимому.