Летом перечитывал набоковский «Дар», почти как герой романа, развалившись на лужайке среди пахучих цветов под вертикальным полуденным солнцем. Там почти нет стройного сюжета. Точнее, сам роман и есть сюжет: текст ткет себя, расширяется, вбирает в себя пространство, отсекает лишнее, и прозрачные границы постепенно растворяются. Уже непонятно, где литература, а где жизнь, где мудрец, а где бабочка, кто пишет текст, кто в нём живёт и кто кому снится. Набоков как опытный фехтовальщик усыпляет длинными фразами, вьющимися, как рождественские гирлянды на Триумфальной арке, чтобы в самом конце нанести удар: строка не кончается, она вливается в жизнь.
И теперь этот текст возвращается ко мне снова и снова, в самых разных ситуациях и контекстах. Однажды прочитанная литература перестаёт лежать на полке, спя в объятиях обложек. Она начинает жить рядом, проступая сквозь повседневный свет, возвращаясь в перестуке колёс, постепенно смешиваясь с памятью и вторгаясь в мечту. Иногда сквозь неё долетает отзвук глухого дождя над осенним Парижем: ты, усталый, садишься в такси и сквозь запотевшее стекло видишь, как в пустом кафе Хемингуэй пьёт ром и коротким карандашом в толстом блокноте дописывает ту самую строчку, которой не будет конца.