Современность обычно интерпретирует себя как триумф разума, науки и объективного знания, однако если рассматривать её генеалогически, то становится видно, что под этим самоописанием скрывается более глубокая структура, в которой модерн оказывается не столько рационализацией мира, сколько стабилизацией волевого принципа, постепенно вытеснившего классическую картину мира. Разрыв, который задаёт эту траекторию, формируется в поздней схоластике у Дунса Скота и особенно у Оккама, где усиливается идея радикальной контингентности мира, в которой вещи больше не обладают внутренней необходимостью своего существования, а понимаются как зависящие от первичного творческого акта, и именно здесь впервые систематически утверждается, что порядок бытия не выводится из логической структуры космоса, а учреждается свободным актом воли.

Этот богословский спор по своему эффекту он является онтологическим сдвигом, поскольку если бытие не необходимо, то оно перестаёт быть самоданным порядком и начинает мыслиться как произведённое, а если оно произведено, то в основании реальности оказывается не логос как структура необходимости, а воля как принцип акта, и в этом смысле логика перестаёт быть последней инстанцией онтологии, превращаясь в производную форму. Дальнейшее развитие модерна можно понимать как секуляризацию этой структуры, в которой место божественной воли постепенно занимают государственные, экономические и технические центры принятия решений, при этом сохраняется сама форма мира как произведённого и управляемого, но меняется субъект этого производства, который больше не трансцендентен, а распределён между институциональными системами.

Классическая философия Нового времени частично маскирует этот сдвиг, поскольку у Канта воля оказывается подчинена универсальному закону разума, а у Гегеля разум мыслится как исторически саморазворачивающаяся структура, однако под этой рационалистической поверхностью сохраняется более фундаментальный уровень, в котором реальность не дана как необходимость, а постоянно производится через акты установления и удержания порядка.
Затем эта скрытая структура становится явной у Шопенгауэра, для которого мир прямо определяется как воля, и у Ницше, у которого воля к власти становится не психологическим мотивом, а принципом интерпретации бытия и истины, при этом рациональность не исчезает, но радикально меняет функцию, превращаясь в инструмент внутри более глубокой волевой онтологии.В XX веке эта логика окончательно закрепляется на уровне систем, где техника, государство и экономика начинают функционировать как автономные механизмы производства реальности, что Хайдеггер описывает через понятие Gestell, в котором мир удерживается как ресурс, доступность и управляемая совокупность объектов. Наша эпоха оказывается эпохой скрытой волевой онтологии, в которой разум выполняет инструментальную функцию оформления и оправдания более фундаментального уровня, где реальность существует не как умопостигаемый принцип, а как непрерывно воспроизводимый результат непредсказуемого и неограниченного ничем решения.