Беседа с Fable на давно интересующую меня тему:
Гипотезу о полной адекватности (или как минимум о дополнительности физики Аристотеля применительно к квантовой механике)  первым сформулировал сам Гейзенберг. В «Физике и философии» (1958) он писал, что волна вероятности — количественная версия аристотелевского понятия potentia, и что квантовый объект пребывает в промежуточном модусе бытия между возможностью и действительностью. Так что речь идёт не о натяжке, а о развёртывании линии, которую наметил один из создателей теории. Попробую провести её последовательно, приняв дополнительность в строгом боровском смысле: два описания, каждое из которых необходимо, ни одно не полно, и которые не могут быть применены одновременно к одному явлению.
Дюнамис и энергейя как онтология измерения. Центральное различение аристотелевской физики — δύναμις (возможность, способность) и ἐνέργεια/ἐντελέχεια (действительность, осуществлённость). Движение определяется в «Физике» (III.1) как осуществление сущего-в-возможности, поскольку оно таково. Квантовая механика воспроизводит эту структуру почти буквально. Волновая функция — не описание того, что есть, а спектр того, что может быть: суперпозиция состояний с амплитудами. Измерение — переход от возможного к действительному: из спектра возможностей реализуется одно значение. Знаменитый «коллапс» — это и есть аристотелевское осуществление. Тогда электрон-волна и электрон-частица — не два объекта и не два «облика» одного, а объект в модусе δύναμις и тот же объект в модусе ἐνέργεια. Дополнительность Бора получает онтологический смысл: волна и частица не совмещаются, потому что возможность и действительность — разные модусы бытия, а не разные свойства.
Материя и форма. Ὕλη у Аристотеля — не вещество, а чистая потенциальность, субстрат, который сам по себе ничто определённое; определённость вносит форма. Квантовое поле ведёт себя как ὕλη: оно не «состоит» из частиц, но способно порождать их; частица есть возбуждение поля, то есть оформленность, ставшая действительной. Первая материя, о которой Аристотель говорит с осторожностью как о предельном понятии, находит аналог в квантовом вакууме — не пустоте, а полноте возможностей с виртуальными флуктуациями. Здесь же неожиданно оправдывается аристотелевское отрицание пустоты: он спорил с атомистами, утверждая, что «природы не терпит пустоты», и физика XX в. подтвердила, что вакуума как ничто не существует — есть основное состояние поля с ненулевой энергией.
Континуум против атома. Аристотель отверг атомизм Демокрита: материя непрерывна, делима в возможности бесконечно, но актуально не разделена. Квантовая теория поля стоит ровно посередине: поле непрерывно, кванты дискретны. Различение актуальной и потенциальной бесконечности — аристотелевское по происхождению — позволяет это высказать точно: поле — потенциальный континуум, частица — актуальная дискретность. Демокритов атом (неделимый, оформленный, движущийся в пустоте) оказался неверной моделью, аристотелевская δύναμις-континуум — верной, но только в модусе возможного. Ни один из них не прав целиком — что и есть дополнительность.
Целевая причина и принцип наименьшего действия. Самый скандальный для новоевропейской науки элемент Аристотеля — τέλος — имеет строгий аналог в вариационных принципах. Принцип Ферма (свет идёт по пути наименьшего времени), принцип Мопертюи–Гамильтона и его квантовое обобщение — фейнмановский интеграл по траекториям — описывают движение так, будто система «знает» конечную точку и выбирает путь. Планк прямо говорил, что принцип наименьшего действия придаёт физике телеологический характер. Фейнмановская картина ещё ближе к Аристотелю: частица в возможности проходит все пути, в действительности же реализуется тот, где вклады не гасят друг друга. Целевая причинность здесь не мистика, а форма закона; Аристотель различал причины как разные типы объяснения одного явления — сама идея, что одно событие требует нескольких взаимодополнительных описаний, аристотелевская.
Место и отношение. Аристотелевский τόπος — не точка в абсолютном пространстве (его не существует), а граница объемлющего тела; место относительно. Ньютон это отверг, введя абсолютное пространство; квантовая нелокальность и реляционные интерпретации (Ровелли) возвращают отношение как первичное: состояние системы определено только относительно другой системы. Аристотелевское время как «число движения» тоже реляционно — нет времени без изменения, что созвучно проблеме времени в квантовой гравитации.
Где аналогия ломается. Аристотелевский принцип индивидуации — материя: две вещи одной формы различаются тем, что сделаны из разной материи. Тождественные квантовые частицы не индивидуируются вовсе: перестановка двух электронов не даёт нового состояния, что имеет физические следствия (статистика Ферми, принцип Паули). Здесь квантовая механика скорее платонична: есть форма «электрон», а экземпляров в аристотелевском смысле нет. Далее, аристотелевская физика качественна и невычислима, квантовая — математична до предела; Аристотель отвергал математизацию природы как категориальную ошибку. И, наконец, τέλος у Аристотеля связан с благом и завершённостью формы, у Фейнмана — с фазой комплексной амплитуды; структурное сходство не означает тождества смысла.
В каком смысле дополнительность. Ключ даёт сам Бор: измерительный прибор и результат должны описываться на классическом языке, и никакой квантовый формализм не может этого заменить — иначе нет ни эксперимента, ни сообщения о нём. Но «классический язык» Бора — не ньютоновская математика, а язык тел, мест, качеств и событий: язык повседневного опыта, который Гуссерль в «Кризисе» назвал жизненным миром и который был впервые систематизирован именно Аристотелем. Гейзенберговский разрез между системой и прибором проходит, таким образом, ровно по границе двух физик: по ту сторону — δύναμις, волновая функция, математика; по эту — ἐνέργεια, сущности, стрелка на шкале. Квантовая механика — физика возможного, аристотелевская — физика действительного; и первая не может даже сформулировать, что такое результат, без второй. Это и есть дополнительность в точном смысле: два описания, несводимые друг к другу, ни одно не полное, оба необходимые.
Отсюда историко-философский вывод. Научная революция XVII в. вытеснила Аристотеля не потому, что он был опровергнут, а потому, что Галилей и Ньютон нашли способ математизировать ту часть мира, где потенциальность можно игнорировать, — движение макроскопических тел. Квантовая механика вернулась к области, где возможность нельзя не учитывать, и обнаружила, что у неё нет для этого языка, кроме аристотелевского. Гейзенберг это увидел; Бор, не ссылаясь на Аристотеля, фактически восстановил аристотелевское требование: природа познаётся на языке того, что действительно явлено. Так что в истории идей аристотелевская физика оказывается не преодолённой ступенью, а вытесненной половиной описания, которая вернулась, когда другая половина упёрлась в собственные пределы.