#скретныйарткритик: Ботинки, которые никуда не идут

Была пятница. Превью XIII ярмарки новых имён ВИН-ВИН на Винзаводе. Я поехал. Не потому что ждал чуда — чудеса в моей жизни закончились примерно тогда же, когда закрылась галерея Айдан. Скорее по инерции. Или из профессионального мазохизма. Или потому что в любимом ресторане неподалёку всё равно столик на девять вечера, а девяти ещё нужно было чем-то себя занять.
Было немноголюдно. Это первое, что бросается в глаза, когда ты помнишь Винзавод другим. Помнишь его эпохой, когда на превью было не протолкнуться, когда коллекционеры приезжали на открытие не к концу, а к началу, когда имена произносились с придыханием, а не с вежливым равнодушием. Сейчас — просторно. Слишком просторно. Словно пространство Цеха Белого и Цеха Красного само по себе является метафорой: вот столько осталось от того живого интереса, который когда-то кипел в этих стенах.
И это при том, что организаторы отчитались о 900 заявках на опен-колл. Девятьсот! Из них отобрали сто двадцать. Математика простая: конкуренция огромная, а результат — унылое ДПИ и ремесленные поделки, разложенные на белых столах с аккуратностью провинциального краеведческого музея.
И вот тут самое время вспомнить про ботинки.
В 1935 году Хайдеггер написал свой знаменитый пассаж о картине Ван Гога с парой крестьянских башмаков. Мол, из тёмного отверстия изношенного нутра обуви «глядит упорный труд шагающего работника». Красиво. Пафосно. Абсолютно не имеет отношения к реальности.
Через тридцать три года Майер Шапиро сказал: позвольте, герр профессор, вы вообще видели, что нарисовано? Это не крестьянские башмаки. Это собственные ботинки Ван Гога. Городские. Потёртые. Одинокие. И вся хайдеггеровская метафизика земли и труда рассыпается, потому что философ проецировал на холст свою тоску по аутентичности, которой там никогда не было. А потом пришёл Деррида и сказал, что оба неправы, и что вопрос вообще не в том, чьи это ботинки, а в том, почему мы так отчаянно хотим, чтобы они что-то значили.
Я вот стоял я на ВИН-ВИН и думал именно об этом. О том, как мы проецируем на молодое искусство свою ностальгию по временам, когда оно якобы что-то значило. О том, как отчаянно хотим увидеть в керамической карусели из советского двора — высказывание. В текстильном платке с ироничной надписью — критику общества потребления. В распадающихся чернилах — философию памяти.
Но ботинки, господа. Ботинки-то никуда не идут.
Был, правда, один художник. С картинами. Он рисовал свои ботинки. Не крестьянские, не метафизические — просто свои. Поношенные. С неловкой честностью человека, который смотрит на собственные ноги и видит там не символ, не высказывание, не инвестиционный актив, а просто обувь, которую пора бы уже выбросить, но жалко. Это было хорошо. Это было настолько хорошо на фоне всего остального, что я даже достал телефон и сфотографировал. Не для соцсетей, а для памяти. Чтобы потом, в минуты сомнений, вспоминать: на Винзаводе иногда всё ещё случается искусство.
Винзавод, который когда-то был передовой институцией, если не российского, то уж точно московского современного искусства, сегодня напоминает мне аристократа, который потерял состояние, но сохранил квартиру в центре. Формально всё при нём: и адрес, и стены, и даже вывеска. А по сути — он сдаёт комнаты.
Я вышел с Винзавода. Осенняя Москва делала вид, что она всё ещё европейский город. Я делал вид, что я всё ещё коллекционер. Мы оба немного лукавили.
Хайдеггер, Шапиро и Деррида спорили о паре обуви, которую Ван Гог купил на блошином рынке в 1886 году. Ван Гог, скорее всего, купил её просто потому, что ему нужна была обувь. Всё остальное — интерпретации. Всё остальное — мы сами.