Как известно, у асексуального человека, рано осознающего свою асексуальность, но лишенного нужных слов и концепций, есть два пути: решить, что с ними что-то не так, и решить, что со всеми остальными что-то не так.

Мне повезло пойти по второму, — первый, думаю, сильно неприятнее, — но к пугающей, абсолютной изоляции ведут оба.

В раннеподростковые годы ещё кажется, что взрослые что-то понимают и что мир устроен каким-то логичным образом. Ты ещё не всё понимаешь, но это нормально, потому что вокруг тебя есть люди, на которых можно положиться, и ты тоже однажды к ним присоединишься и поймешь. И вот ты узнаешь, что они там в своем взрослом мире занимаются сексом, — причём все без исключения, потому что об исключениях никто не расскажет, — и то имманентное доверие, которое у тебя было к мироустройству, подрывается.

Потому что — в моём варианте — "нормальные" люди секс придумать не могли. А значит, они все не такие, как я, и я живу в мире, полном ебанутых взрослых, с которыми меня что-то фундаментально разделяет. Только что я жила в обществе, а теперь я одна — и это не исправить. И я всё ещё в этом мире многого не понимаю — что, если я вырасту в такую же взрослую, значит ли это, что я совсем утрачу себя нынешнюю? — но он уже перестал быть безопасным, он уже никогда не будет логичным и понятным.

Потом я конечно узнала, что асексуальность существует и что я не одна, и есть "мои" люди — наверное, поэтому эта идентичность так важна для меня, она починила во мне что-то важное — но, хотя над пропастью появились мосты, пропасть не исчезла.

Думаю, дофига моих антисоциальных тенденций можно отследить к этому моменту разрыва — когда я научилась видеть мир, в котором есть только я. Теперь это хороший защитный механизм — очень бережет менталку считать, что если люди недостаточно адекватные, чтобы перестать развязывать войны, то это их "человеческая" проблема, а я типа не с ними. В конце концов, они придумали секс, чего от них можно ожидать.