Забавно наблюдать, как критика модерного утопизма у мыслителей «высокого постмодерна» в XX веке переродилась в свою карикатурную форму у представителей «низкого постмодерна» уже в нашем столетии.

Первые указывали, что вырывающиеся из пут старой догматической христианской метафизики революционеры в действительности оказываются такими же религиозными фанатиками и инквизиторами, как те, кого они отрицают. Они меняют богословский словарь на светский, но сохраняют теологическую структуру. Отсюда делался вывод, что необходимо как-то деконструировать подобные нарративы в поисках (пусть и бесконечных) других начал, чреватых действительно новым и свободным, а не простым "анти-", предстающим лишь отраженным негативом того анти-чего оно выступает.

Но то, чем ныне занимаются некоторые сегодняшние критики модерна, - это уже не радикальная деконструкция, а какое-то зазеркалье апологии. В удивительной концептуальной слепоте они берут тот старый аргумент и доводят его до абсурда: «Постмодернисты давно показали, что марксизм, сциентизм, материализм и прочие секулярные -измы - это всего лишь религии! Зачем нам тогда суррогаты, если существует подлинный оригинал - христианская церковь?!»

И вот, там, где в XX веке стояла попытка открыть множественное, стать ближе к тому, что ещё не имеет имени, на смену приходит уставшее желание вернуться в материнскую утробу традиции.

«Мы нашли счастье, — говорят последние люди, и моргают».