Вавилон на опиуме: как выглядел Шанхай 100 лет назад

Я обожаю изучать культуру разных стран, планировать маршруты и точно знаю: недостижимого в реальном мире нет. Я не могу добраться только до ушедшей эпохи.

Сейчас я абсолютно покорена описанием Шанхая конца 1920-х, которое вычитала в биографии дочери Муссолини. Эдда вышла замуж за дипломата Галеаццо Чиано и отправилась с ним в Китай. Город превзошел самые смелые фантазии.

Шанхай в ту эпоху был не перекрестком — топкой. Здесь переплавлялись эпохи, цивилизации, классы, судьбы. За девяносто лет он вырос из рыбацкой деревни, где буйволы плескались в грязи, в мегаполис с трехмиллионным населением и размахом в пятьдесят квадратных километров.

Он делился на китайскую и европейскую части, где и та, и другая ломали стереотипы. Китайский Шанхай был плотным, пыльным, перенаселенным.

Дети с синими от свинца деснами работали по пятнадцать часов в сутки, девочек 13 лет продавали в бордели, а наркоманы с серыми лицами сидели у стен, раскачиваясь, как бумажные тени.

Женщин с лотосовидными ступнями — искалеченными деревянными колодками ради красоты — выставляли в окна, как знак статуса. По ночам на улицах находили тела. Опиумные притоны и публичные дома были не теневой стороной города — они были его инфраструктурой.

В соседнем квартале шел другой спектакль. В европейском Шанхае клубы напоминали баварские замки, рестораны подавали устрицы, банки управлялись исключительно иностранцами. В клубе «Шанхай» стояла барная стойка длиной в триста метров — по легенде, самая длинная в мире. Танцевальный зал отеля «Маджестик» был выстроен в форме цветка клевера, с инкрустациями и стеклянным куполом, под которым в жаркий вечер звучал фокстрот. Женщины в шелке заказывали мороженое, «выращенное в цветах из звезд», а мужчины в белых смокингах читали телеграммы из Лондона.

Власть в международном сеттлменте принадлежала не Китаю, а союзу иностранцев. Британцы владели транспортом, французы — булочными, итальянцы — мебельными лавками. Даже регулировщиками движения были сикхи в тюрбанах. На картах Шанхай выглядел китайским, но по сути не принадлежал никому безраздельно.

Все это жило бок о бок. Фабрики и казино, конные клубы и притоны и американские дипломаты на балу с оркестром. Русская эмиграция после революции осела в Шанхае отдельным миром: мужчины играли в оркестрах, преподавали верховую езду, вели уроки танцев. Женщины пели в кафе-шоколадницах, шили одежду и учили детей языкам. В городе работали русские школы, выходили газеты, шли балы. Кто-то называл Шанхай «Вавилоном Азии» — и это было точное определение. Все было возможно. И ничего — устойчивым.

Но и в этом — парадоксальном, жестоком городе — ощущалось главное: все было настоящим. Страсть, бедность, изящество, выживание — все происходило не понарошку.

Я люблю контрасты не ради эпатажа, а потому что они обнажают суть. В выхолощенных городах слишком стерильно, в хаотичных — избыточное попустительство. А Шанхай двадцатых — это город, в котором ни одна грань не отменяла другую.

На улицах встречались самые яркие архетипы своего времени. Плейбой, белогвардеец, философ, куртизанка, нищий с глазами волка или светская дама с веером из перьев.

Я была бы рада оказаться в этой топке, среди странных и вычурных персонажей, но однозначно на месте Эдды — дочери лидера страны, признанного на международном уровне.