Обычно страсть к подобного рода вещам просыпается в переломные моменты жизни. К примеру, у писателя-релоканта (а позднее возвращенца) Льва Любимова это произошло осенью 1917 года, когда он был гимназистом.
Новая власть вызывает во мне странное, смешанное чувство, состоящее из отталкивания, подсознательного почтения и любопытства. Каждый день слышу вокруг себя, что большевики скоро, скоро падут. «Пока, не поздно» решаю собрать побольше автографов советских руководителей. Накупаю открыток с портретами наркомов и отправляюсь в Смольный.
Вместе с лицейским товарищем Лорис-Меликовым Любимов отправляется в штаб большевиков, и их даже пропускает охрана.
Всюду толпа: ходоки, военные, всякого рода люди, пришедшие сюда по всяким делам. Над дверями прежние надписи и новые, например: комната классной дамы, а рядом — кабинет такого-то наркома или — такой-то партийный секретариат.
Но первая же встретившаяся большевистская знаменитость, нарком печати, пропаганды и агитации Володарский, мягко отказывает буржуйчикам:
Володарский отвечает, что он может дать свою подпись лишь с согласия всех прочих членов Президиума ВЦИК, — пишет Любимов. — Это отказ — мягкий по форме, но категорический по существу.
От управляющего делами Совнаркома, Бонч-Бруевича, также добиться подписи не удалось, зато за пределами Смольного процесс пошел быстрее. Автограф Коллонтай гимназисты получили у нее на квартире, а подпись Луначарского — через знакомую судомойку.
А. В. Луначарский с кем-то совещался. Он мельком взглянул на меня, чуть улыбнулся и подписался на обеих открытках. Так и вижу сейчас его смеющиеся глаза и лицо с острой бородкой, когда он протягивал мне руку на прощание.
Не самое банальное впечатление от революции.