неожиданный коллаб с мармеладиком ихиххихихих

Занка проводил в лаборатории больше времени, чем в собственной квартире. Он приходил, когда за окнами ещё было темно, и уходил, когда уже темнело снова, а иногда и вовсе не уходил - спал в подсобке, на раскладной кушетке.

Он знал здесь каждый звук: как гудит вентиляция, когда фильтры работают на полную мощность; как капает конденсат с потолочных труб; как скрипит платформа подъёмника, если на неё встать не с той стороны. Знал, в какое время суток Джаббер особенно активен, а в какое - дремлет на дне, зарывшись хвостом в песок, и только цепочка пузырей поднимается к поверхности. Знал, что если постучать по стеклу три раза, русал подплывёт быстрее, чем если постучать дважды. Знал, что тот терпеть не может угрей - они слишком скользкие и противные на вкус, - но обожает скумбрию, и когда Занка достаёт из холодильника ведро с рыбой, Джаббер уже кружит у поверхности, раздувая жабры.

Иногда его подменяли другие учёные. На выходные, или когда начальство настойчиво требовало, чтобы он «отдохнул хоть немного, Ниджику, на тебе лица нет». Занка не решался спорить. Уходил, возвращался, и каждый раз первым делом спускался на минус второй этаж, чтобы проверить показатели воды, фильтры, кормёжку. И Джаббера.

В этот день всё шло как обычно. Занка поднялся на платформу, придерживая одной рукой ведро с рыбой - скумбрия ещё билась, плеская водой, и несколько капель упали на металлический настил, оставив тёмные пятна. Платформа качнулась под его весом, и он привычно расставил ноги, ловя равновесие. Механизм зажужжал, и платформа поползла вверх. Вода в аквариуме была спокойной - только лёгкая рябь от фильтров, да тени от водорослей дрожали на искусственных рифах. Где-то в глубине угадывалось движение - Джаббер просыпался.

Занка остановил платформу у самого края и взял первую рыбину. Он замахнулся, чтобы бросить её в воду, но в этот момент поверхность аквариума вспенилась. Джаббер вынырнул - не плавно, как обычно, а резко, нетерпеливо, - и его руки легли на край платформы. Он начал выбираться. Вода стекала с его тела ручьями, и под ним платформа дрогнула. А потом скрипнула.

Это был не тот скрип, к которому Занка привык - не рабочий, не механический. Какой-то другой. Жалобный. Натужный. Металл под ногами завибрировал, и Занка почувствовал, как платформа чуть проседает под чужим весом. Он бросил рыбу обратно в ведро и вцепился в поручень.

- Эй, а ну стой!

Голос прозвучал громче, чем он хотел, и эхо отразилось от кафельных стен. Джаббер замер. Его тело, уже наполовину выбравшееся из воды, застыло в совершенно нелепой позе: одна рука на краю платформы, вторая тянется к ведру, хвост ещё в воде, но уже готов выскользнуть, жабры на рёбрах пульсируют часто-часто. С его дредов капала вода, и капли разбивались о металл с тихим, размеренным звуком.

Взгляд его был прикован к ведру - к той самой скумбрии, которая лежала сверху и поблёскивала серебристой чешуёй. Он смотрел на неё так, будто кроме этой рыбы в мире ничего не существовало. Жабры его трепетали, ноздри раздувались, втягивая запах, и Занка видел, как по его горлу проходит судорожное движение - он сглатывал.

Занка смотрел на него. На то, как он замер, как его пальцы с перепонками вцепились в край платформы, как капли воды стекают по его плечам и груди, прокладывая дорожки между старыми шрамами. А потом он заметил.

Джаббер поправился.