тут слепыш накинул прикола, а я как всегда. что угодно кроме голодовки

Занка никогда не понимал женщин, которые говорили, что беременность - это волшебное время.

Ему было хреново. Постоянно. С самого первого триместра, когда тошнота накатывала не только по утрам, а вообще когда ей вздумается - от запаха кофе, от вида сырого мяса, от собственной зубной пасты. Он лежал на диване, обнимая тазик, и мечтал только о том, чтобы это закончилось. Когда врач сказал «двойня», Занка молча закрыл глаза и пролежал так минут пять. Джаббер рядом сиял, как начищенный самовар, а Занка просто думал: «Ну конечно. Конечно, двойня. Чего ещё ожидать от этой жизни».

С каждым месяцем становилось только тяжелее. Поясницу тянуло так, будто кто-то методично закручивал там ржавый винт. Спина болела, ноги отекали, и Занка ходил по квартире вразвалочку, держась за поясницу и тихо матерясь сквозь зубы. Джаббер суетился вокруг, подкладывал подушки, таскал еду, делал массаж - и это было единственное, что хоть как-то спасало. Ну, почти.

Желания у Занки были странные. Он мог лежать ночью, глядя в потолок, и вдруг сказать в темноту: «Ох, щас бы асфальта понюхать». Джаббер просыпался, моргал и переспрашивал. Занка повторял, и в его голосе было столько тоски, будто он говорил о чём-то запретно-прекрасном. В другой раз, проходя мимо стройки, он замер и прошептал: «Чёрт, мела хочется погрызть». Джаббер молча взял его под локоть и увёл подальше.

Кесарево назначили на последней неделе. Занка лежал на каталке, глядя в белый потолок операционной, и чувствовал, как немеет нижняя часть тела. Он не хотел рожать сам. Не хотел этой боли, этого унижения, этого растянутого на часы процесса. Пусть режут. Лишь бы всё закончилось.

Джаббер всё это время околачивался в больнице. Он уже задолбал весь медперсонал вопросами: «Как там Занка?», «Всё прошло хорошо?», «А когда уже можно зайти?», «А точно всё хорошо?». Медсёстры закатывали глаза, врачи отделывались дежурными фразами, но Джаббера это не останавливало. Он сидел в коридоре, мял в руках букет, который уже начал вянуть, и ждал.

Занка очнулся в палате. Наркоз отходил медленно, голова была ватной, во рту - пустыня. Он с трудом разлепил глаза и увидел белый потолок, белые стены, капельницу рядом с кроватью. Через некоторое время зашла медсестра - улыбчивая, с уставшими глазами, - и сказала, что он молодец. Детки здоровы. Ему принесут их попозже, пусть пока отдохнёт.

За те полчаса, что Занка провёл в полудрёме, его палата превратилась в цветочный сад. Люди приходили и уходили, оставляя букеты, шарики, открытки. У медперсонала закончились вазы, и цветы стояли прямо в пластиковых бутылках из-под воды, в банках, в чём попало. В палате пахло розами, лилиями, чем-то ещё сладким и приторным, и Занка морщился, но молчал.

Джаббер тусил рядом. Он болтал без умолку - про то, как ждал в коридоре, как медсестра на него шикнула, как он чуть не уронил автомат с кофе. Занка слушал вполуха, прикрыв глаза, и почти улыбался.

А потом медсестра принесла детей.

Она вручила Занке два маленьких свёртка, и он замер, глядя на них. Две точные копии Джаббера. Те же черты лица, тот же разрез глаз, те же тёмные завитки волос на макушках. Гены Занки, кажется, даже не пытались. Вообще. Совсем.

- А я вообще участвовал во всём этом процессе? - тихо спросил Занка, не отрывая взгляда от детей.

Джаббер, стоявший рядом, заржал.