Джаббер услышал этот звук даже сквозь стены.

Он бежал, не помня себя, расталкивая зрителей, перепрыгивая через канаты, ограждения, через чужие ноги и протянутые руки. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове билась одна мысль, как заевшая пластинка: это я виноват. Это я. Это я

Он прорвался на сцену, когда там уже были другие - артисты, медики, кто-то из грузчиков. Занка лежал на спине, вжавшись в опилки, и его лицо было белым, как мел. Он держался за ногу - и даже в полумраке было видно, что она сломана. Вывернута под неестественным углом, распухшая, страшная. Костюм порвался на колене, и сквозь ткань проступала кровь - не много, но достаточно, чтобы у Джаббера подкосились ноги.

Он упал на колени рядом, потянулся к Занке, но Корвус только глянув намекнул, «Не мешай». Но Джаббер просто не мог бросить Ниджику в таком состоянии.

- Эй, - голос его сорвался, стал чужим, хриплым. - Эй, смотри на меня.

Занка открыл глаза. Мутные, непонимающие, они блуждали где-то в потолке, пока не нашли лицо Джаббера. Губы его шевельнулись, но звука не было - только беззвучное, почти детское: «больно».

- Молчи, - сказал Джаббер. - Молчи, ладно? Всё будет хорошо.

Он сам не верил в то, что говорил. В голове всё билось и билось: это я. Это я виноват. Это из-за меня он не удержался. Это я. Я. Я.

Рядом кто-то кричал, цирковой врач суетился рядом. Кто-то принёс носилки. Джаббер оттеснили в сторону. Занка тихо проскулил, когда его переложили на носился.

Артист смотрел на Занку - на его бледное лицо, на закрытые глаза, на то, как грудь едва заметно вздымается, и благодарил всех богов, которых не знал, за что, что он тот остался жив.