звуки закройте

Ну и немного упоительных цитат из Платонова (ещё часть — в комментариях). В этот раз без эстетства бумажных страниц, только из читалки...

#библио_обливион

Андрей Платонов «Чевенгур»

Писать об этом романе – всё равно что пытаться удержать одной рукой, ускользающую меж пальцев большую медузу. Осмыслять – немногим легче. За время чтения я испытал эмоции полярные: от благоговения перед густейшей атмосферой романа до злого раздражения его ненужным разбуханием в отдельных членах и потом уже к смиренному принятию и признанию изощрённой ловкости автора.

Сюжет большей частью связан с жизнью одного из ключевых персонажей – Александра Дванова («одного из» потому что фокал и построение структурированного текста это не совсем про «Чевенгур»). Он проходит через дореволюционный деревенский быт, где даже в урожайные годы не знали полной сытости, через голод с пустеющими деревнями, революцию с громыхающими где-то на горизонте боями Гражданской и, наконец, пытается наладить новую жизнь в рамках этого самого утопического города Чевернгура. Охватить вышеперечисленное в пределах одного романа – задача не для робкого автора, но Платонов и не был робок ни в хорошем смысле, ни в плохом (об этом – ниже).

Поначалу текст впечатляет и утягивает в себя, чувствуется, что Платонов не просто работал над романом, а работал вдохновенно. И уже на первых страницах (история сироты, которого берут в семью, а затем из-за начавшегося голода – изгоняют) открывается способность Платонова писать о самых страшных событиях с лёгкостью (не легкомысленностью, а именно непередаваемой, прозрачной, как тёплая осень, лёгкостью), с печалью, любовью и тихим состраданием без всякого заламывания рук и искусственного нагнетания драмы. В мёртвой деревне он находит красоту нечеловеческой природной жизни, и читатель просто радуется с ним вместе любовному описанию подсолнуха.

На протяжении всего романа Платонов как будто отводит читателю глаза амбивалентностью собственной оптики: лихое время со смертями, расстрелами, общей неустроенностью жизни подаётся естественно, без оценочного суждения, словно все эти вещи являются частью неизбежной обыденности (так, вероятно, в то время они автором и воспринимались – на момент Революции Платонову было 18 лет, он в некотором роде стал её ровесником). Оттого иногда роман кажется предельно сочувственным к его героям, а иногда – сатирическим, дерзко-насмешническим. Персонажи в ответ устроены не менее хитро, они могут вызывать одновременно раздражение, ненависть, недоумение, симпатию: даже профессиональный «палач революции» может вдруг открыться с неожиданной человеческой стороны. Что уж говорить про лучшего персонажа книги – геройского рубаку Копенкина, влюблённого в покойную Розу Люксембург, неотделимого от одушевлённого своего коня Пролетарская Сила и способного заменить целый кавалерийский отряд. Он редко говорит, и, в отличие от других центральных персонажей, мало думает писательскими словами – лишь всем своим существом передаёт горячий непокой, достаточный для создания живого полнокровного образа.

И вот здесь, наверное, нужно сказать о недостатках, в оценке которых я согласен с Горьким – роман избыточен и необязательно раздут. Мне нравится теория критика Осанова, что графомания – в буквальном, дословном понимании, как желание писать, преумножать знаки любой ценой – может быть не только бездарной, но и гениальной. В этом смысле, мне кажется, Платонов (как и, условно, мой любимый Брэдбери, но тот брал не объёмом, а количеством произведений) был гениальным графоманом – доверившись своему чувству в работе над «Чевенгуром» он просто не мог остановиться. Так возникли и лишённые какого-либо нового сюжетного или персонажного смысла дублицитные эпизоды; и как будто сделанные под самую плохую душнину Достоевского да помноженные на собственную платоновскую вывихнутость мысли внутренние монологи; и съезжающие в сторону фокалы с концентрацией на персонажах, история которых окажется недорассказанной.

И потому, порой, чтение походит на наблюдение за стрельбой ночью из пулемёта, где три пули летят невидимые в темноте, потом – яркая вспышка трассера – и снова темнота и только грохот невидимой машины. Или же можно сравнить процесс с движением из хвоста в голову поезда, где между благоустроенными тёплыми пульмановскими вагонами приходится миновать продуваемый ледяным ветром тамбур, где нужно долго возиться с примёрзшим запором.

Да, можно сказать, что такие самоповторяющиеся, лишённые действия и даже интересного разговора или мысли, эпизоды уравновешиваются эпизодами сильными и точными, но именно это не даёт роману подняться на высоту недосягаемую, выдающуюся, вершину, которую он мог бы взять, если бы не обвесился в начале подъёма, как нерассудочный альпинист, дорогим сердцу, но ненужным скарбом. Буквально всё в «Чевенгуре» располагает к тому, чтобы он стал притчей, но притча – жанр требующий прессовки образа, его кристаллизации, подгонки всех движущих элементов до миллиметра. Так удачно, например, работают вступление и концовка романа, но не его сердцевина. В итоге по прочтении остаётся смешанное чувство с перевесом в сторону всё-таки позитива.

Кому такое можно рекомендовать? Ну, тем, кто ищет неангажированный взгляд на переломный момент русской истории. Тем, кто ищет уникального авторского языка. Тем, кто ищет произведение с густейшей атмосферой, не доходящей одного только шага до магического реализма (сдаётся мне, что создатели «Мор. Утопия» читали очень внимательно не только Стругацких, но и Платонова). Тем, кто ищет загадочную «русскую идею» (тут сам Платонов в какой-то мере предвосхищает Бердяева и очень жаль, что последний не мог читать и осмысливать роман).

П.С. В попытке разгадать тайну писателя даже отложил роман и полдня читал письма Платонова, который был вполне себе готовым персонажем для собственной прозы (он чувствуется не только в Дванове, но, как минимум, и в Симоне Сербинове).
П.П.С. Ценитель Платонова Саша Дедов сказал, что нужно было заходить с короткой прозы или хотя бы с «Котлована». Что ж, может быть, однажды…

#библио_обливион

пограничное

#мемы_и_мы