Умер Владимир Антипенко. Я сразу хочу сказать, что не знала Владимира хорошо и даже, наверное, к стыду своему, не знаю его творчество хорошо. Все время отшучиваюсь в таких ситуациях, что занимаюсь не живыми мужиками, а мертвыми. Что ж, теперь он вошел в мое, так сказать, поле научного интереса.
Я познакомилась с Владимиром, когда мне было пятнадцать. Сначала я о нем услышала от Михаила Ивановича Вэя, и сразу — как о фигуре очень спорной. Я пришла к нему на вечер в Рок-кафе — несуразная девчушка с тоненьким голосом и затянутыми стихами, выглядывающая из-за спины Михаила Ивановича. Он был очень квадратным, похожим на бильярдный шар, причем не столько лысиной, сколько скоростью, тяжестью и громыханием. Разумеется, он выгнал меня со сцены. Довольно нежно, надо сказать. Я расстроилась, нажаловалась Михаилу Ивановичу, Михаил Иванович поговорил с ним и бедной расстроенной мне дали дочитать свою нудную лирику.
Вообще выгонять поэтов со сцены или публично критиковать их — это было очень в духе Антипенко начала десятых годов. Он мог отобрать у поэта бумажки посреди выступления и начать читать их вместо него, показывая как надо. Ворчал, объяснял, что мы все-таки на сцену выходим. У него было убеждение, что поэзия должна звенеть, должна не оставлять слушателю выбора. Он не стеснялся кричать, привлекать внимание, окружал себя привлекательными женщинами, ибо секс продает. Он не стеснялся быть китчем, не стеснялся наследовать футуристам, не просто так его премия носила имя Хлебникова. Он требовал честности, требовал понятности для слушателя, требовал внимания к поэзии.
Да, мало кто так требовал внимания к поэзии, как Антипенко. Среди ребят помладше я гораздо чаще встречаю позицию, заключающуюся в том, что те, кому надо — услышат, прочитают и поймут. Настоящее искусство не останется неуслышанным. Я даже сама к этому как будто тяготею, больше от лени, наверное. Антипенко понимал, что искусству нужно продвижение, нужен маркетинг, и он занимался этим с удивительной самоотверженностью, страстью и ощущением собственной правоты.
Он орал стихи на улицах, транслировал их на небоскребах, организовывал поэтические автопробеги, концерты в Гостинном дворе, особняке Державина и еще черт знает где еще, делал поэтические трансляции и передачу на канале 100. Во всем Владимире чувствовалось, что поэзия для него — гражданское право и обязанность. Он приветствовал новых поэтов радушно, а потом спрашивал с них серьезно. Не смог впечатлить зал — иди работай. Не нравится что-то в коллеге — скажи конкретно что.
Его публичный образ был резкий до неприятности, при этом в личном общении я его знала как очень доброго и душевного дядьку, несклочного и разговаривать с ним было легко и приятно. В курилке я разговаривала с теплым и немного даже задумчивым Владимиром, уважительным и искренним.
Мне очень хочется унаследовать от Антипенко несколько вещей:
1) Страстную уверенность в том, что поэзия должна поселиться в каждой голове, до которой дотянется.
2) Мы можем быть любыми, но должны быть добросовестными.
3) Поэзия заслуживает много внимания и наша обязанность как поэтов — привлекать это внимание, а обязанность каждого человека — уделять поэзии внимание.

Послезавтра я пойду проститься с ним. Это был один из первых людей, который позволил мне выйти на сцену, и я хочу отдать ему последний долг. А его призрак будет еще долго витать над поэтическими тусовками мятежного Петербурга и отбирать бумажки у молодых поэтов.