зима тревоги нашей

о цветах

Друзья, у нас тут в городе проходил марафон. Я ходила поддержать участвующих — поболеть, покричать, посмотреть на смешные плакаты («ногти на ногах — временны, медаль марафонца — навсегда»). И вот на что я обратила внимание. Очень много мужчин встречали своих бегущих девушек-жен-мам-сестер с цветами.

В наших краях это невероятная редкость — увидеть на улице мужчину с букетом. Себе домой цветы американцы, конечно, покупают, некоторые даже регулярно, но вот именно дарят гораздо реже. На свиданиях — и вовсе почти никогда (если возлюбленная не славянская девушка). Чаще всего цветы преподносят как раз-таки в неромантических контекстах — на день рождения, на выпускной, на новоселье. Даже, спаси Господи, на Пасху.

Притом цветы есть и достаточно доступные. В моем любимом супермаркете Trader Joe приличный (passable, как говорят американцы) букет можно составить за 15 долларов — то есть по цене трех чашек кофе. Есть ощущение, что в холодной родине это выйдет дороже.

Как с этим нынче обстоят дела в России? Дарят? По каким случаям? Что скорее понесете на день рождения: цветы или подарок?

о Чикаго

Друзья, хотела бы сказать, что ушла в загул, уехала в закат с цыганами и музыкой, но нет — работаю с утра до вечера, так что сил остается на поесть. В Америке вообще, если хочешь нормально жить, по-другому нельзя (все мы помним прекрасный анекдот о разнице между do or die и русским «умри, но сделай»).

Но вот ездила в мой любимый Чикаго на днях, и решила вам оставить несколько наблюдений на полях:

1. Я Чикаго нежно люблю: за архитектуру, прекрасное озеро Мичиган, первоклассные музеи, и в принципе livability — Чикаго один из немногих крупных городов, где люди по-прежнему могут себе позволить купить жилье (холодно, американцы этого не любят). Но минусов, конечно, тоже немало: практически весь юг города — социально неблагополучные районы, где не то что жить, а и мимо проезжать страшно. И вот с недавнего времени Чикаго стал камнем преткновения между федеральными властями и правительством штата. Трамп периодически угрожает ввести в Чикаго нацгвардию — чтобы навести шороху порядок — а местный народ устраивает протесты.

2. Вот и я совершенно случайно столкнулась с одним таким протестом — No Kings, которые сейчас проходят по всей стране. Я в тот день пыталась попасть в чикагский Институт искусства и совершенно не подозревала, что в это же время вокруг Института состоится масштабная акция против администрации Трампа. В Институт я, конечно, прорвалась, но по пути разглядела лозунги и требования протестующих. Требования эти оказались крайне разношерстными: и за Палестину, и против федерального правительства, и за права ЛГБТ, и против иммиграционной службы, и даже против глобального потепления (и тут ты, Трамп?). Но общий дух у протестующих был, настроение было приподнятое, и единение, несмотря на пестрый messaging, чувствовалось.

3. На этом фоне я вспомнила, как пару лет назад (еще при Байдене), возвращаясь с работы, я впервые увидела полицейские дроны. Тогда, кажется, тоже была какая-то массовая акция. В Чикаго их тоже в свое время запускали, фото прилагаю.

4. Я уже рассказывала, как я впервые увидела женщину с оружием в США — в Чикаго в такси. А сейчас вот вам сфотографировала напоминание на всех чикагских поездах: без оружия, пожалуйста.

5. Закончу, как всегда, на позитивном: Чикаго в этом горниле только хорошеет. Можно сидеть на пляже, смотреть на озеро Мичиган, жевать дешёвую deep dish пиццу, и слушать отдаленные звуки нашей беспокойной политической жизни.

Такая вот у нас тут диалектика, друзья. Прав был Александр Сергеевич: волна и камень, стихи и проза, лед и пламень.

о памяти

Одна из любимейших местных традиций это, конечно, посвящения на городских объектах. Например, умирает дедушка, а благодарные потомки собирают деньги и выкупают лавочку в любимом дедушкином парке. На ней устанавливают мемориальную табличку с лаконичной подписью: «имени такого-то» или «здесь любил сидеть такой-то». В Центральном парке Нью-Йорка практически каждая лавочка кому-то посвящена (если точнее — 7000 из 10000 имеющихся), в городах поменьше это тоже не редкость. У табличек Центрального парка даже запрещенный есть.

Я интересовалась расценками: в Центральном парке подобное посвящение будет стоить $10,000. В других парках Нью-Йорка — $1500 на 10 лет. В остальных городах цены варьируются в этом промежутке: зависит от размера города и местоположения парка.

Это, конечно, совершенно прекрасная форма благотворительности. Во-первых, финансово помогаешь своему городу и району. Во-вторых, делаешь парки более душевными. В-третьих — и это самое главное — продлеваешь тех, кого ты любил.

Ведь, по словам самого нерусского из русских писателей, иногда даже сквозь пелену последнего расставания можно услышать не об одном вечном спокойствии, а о примирении и о жизни бесконечной. Услышать, поверить, и отдохнуть.

о родине

Друзья, так как лицом к лицу лица не увидать, расскажу о наблюдениях из моего летнего отпуска в России (запоздало, ибо гулять так гулять).

1. О лингвистическом. С большим удовольствием выучила неологизм: «заказать еду в стол» — в значении «на всех», «чтобы поделить». Еще пару лет назад его не было, а теперь и в меню, и в употреблении встречается довольно часто.

2. О патриотическом. Тренд на любовь к русскому мотиву крепчает: в одежде, музыке, украшениях, ресторанах, дизайне. Ему, конечно, не один год, но в этом году он мне особенно бросился в глаза. Видимо, бренды раскусили моду и заполнили рынок.

3. О спортивном. Так как я увлекаюсь бегом, обратила внимание на то, насколько возросло количество бегунов на улицах. Причем не только в Москве, но и в городах наших меньших. Конечно, до американских масштабов пока не доходит (у нас иной раз утром целая толпа бежит), но бегающих много. Из особенностей — в Америке бегуны всегда друг с другом здороваются, когда пробегают мимо. Я пробовала это практиковать в России, но за все время мне ответили лишь одна девушка и несколько молодых людей. Но я не собираюсь сдаваться.

4. О человеческом. Есть вот это убеждение, что русские — хмурые, злые, недобрые. Homo homini lupus est. Может мне просто везло, но у меня такого впечатления не возникло совершенно. На улицах мне всегда помогали сориентироваться, когда сбоил GPS. Чемодан по лесенкам спускали, а в самолете предлагали поднять. На забеге просто так дали бутылку воды. В раздевалке после тренировки поделились сладостями из Японии. Даже место в метро уступали. В Америке помогают реже: в такси и самолете шанс, что помогут с грузом 50/50.

5. О дизайнерском. Какая же это радость — нормальные, адаптированные под телефонный формат сайты. Предлагаю следующий эксперимент: найдите какой-нибудь сервис такси или салон красоты в небольшом городе США, а потом России, и сравните интуитивность навигации, красоту и быстроту сайтов. Думаю, Россия выйдет победителем в большинстве случаев.

6. О самокатном. Как будто бы самокатчиков стало меньше, но с непривычки меня все равно каждый раз охватывает ужас, когда эти двухколесные рыцари проносятся рядом на огромной скорости. У нас арендные самокаты, конечно, тоже имеются, но не в таких количествах и не с такими скоростями.

7. Об авиационном. В США пилоты больше беседуют с пассажирами и частенько еще перед взлетом рассказывают, как и где будет проходить полет, когда ожидать турбулентность и т.п. Зато в России самолеты и аэропорты названы в честь великих людей. Мне это греет душу.

8. О вечном. И все-таки, я продолжу говорить о том, что русский и американец больше похожи, чем нет. Могут и нахамить, и обласкать, и задушить ограничениями и бюрократией, и вдохнуть в тебя чистую как горный воздух волю. А главное — во всем, абсолютно во всем, много духа.

p.s. А в первые полчаса по возвращении в США я увидела, как полицейские надевают на кого-то наручники на федеральной трассе.

И тебе здравствуй, беспокойная моя Америка.

о хронотопах

Говорили тут с подругой о специфически русских пространствах. Это даже не пространства в узком понимании, а скорее хронотопы по Бахтину: уникальные места, где время течет по-своему, где есть свои законы поведения, свои персонажные роли. Для России выделили два: гараж (в прошлом) и пункт выдачи заказов (сегодня).

С пунктом выдачи заказов все понятно: это какой-то особый мир, в котором все подчиняется своим правилам. Правила эти нельзя заранее узнать, их можно только познать эмпирически, через практику. Я в первые дни приезда из Америки всегда с непривычки робею, когда захожу забрать посылку на ПВЗ: что говорить, куда смотреть — ничего не понятно. Потом привыкаю, хотя все-таки предпочитаю американскую модель доставки — прямо в подъезд. Посылки у нас, конечно, периодически воруют, зато идти никуда не надо.

Вторым специфическим для местных широт пространством был отдельно стоящий гараж. То есть не те, что пристроены к дому (этих и в Америке полно), а те, до которых надо идти, а подчас и ехать. Это же был целый мир, совершенно от меня закрытый! Что там происходило? Одному Богу известно.

Бывали и казусы, конечно же. Вот, например, у семьи все той же подруги был в конце прошлого века гараж. Когда в девяностые политические координаты нашей турбулентной родины сменились, гараж этот оказался на территории восстановленной протестантской церкви. В связи с этим у подруги моей есть масса занимательных историй о русском протестантизме на заре нулевых. Представьте: приходите вы забрать соленья из своего гаража, а вас встречает местный пастор и начинает жаловаться, что к церкви давеча приходила шовинистическая молодежь и кричала «немцы — лохи». Вот такая вот софистика.

Сколько лет минуло с тех пор (иных уж нет; гараж далече), но всякий раз, проходя мимо этой церкви, я вспоминаю эти истории. И если бы не феномен отдельно стоящего гаража, ничего бы этого мы не знали. Феномен, по большей части сгинувший в прошлое, феномен, который я не наблюдала ни в США, ни где-либо еще.

Однако, в Америке тоже есть свои уникальные хронотопы. Вот, например, estate sales: распродажи имущества умерших людей. Опыт это, действительно, потрясающий: толпы людей приезжают в дом покойного, где можно купить буквально все: от мебели и ковров до предметов интерьера и кухонной утвари. Вы ходите по всем комнатам, залезаете в кладовые, проверяете под лестницей — одним словом, разбираете чей-то быт на составляющие и забираете то, что понравилось. Особенно ценные вещи продают с молотка на аукционе, который проводится — да, вы угадали — здесь же, в этих богоспасаемых комнатах.

У явления этого есть совершенно конкретные юридические причины: при наличии нескольких наследников ликвидировать и распределить наследуемое легче в деньгах, чем в имуществе. Но все же есть в этом процессе что-то горькое: вот жил человек, этакий Иван Ильич, обставлял свой нехитрый мирок, подбирал шторы к дивану, вез морскую раковину из Анапы, принимал в дар расписанный гжелью фарфор, а потом бац — и умер. И «жизнь сошлась за ним без шва»: набежали толпы, ходят, смотрят полыми глазами, хватают потными ручками самое дорогое, ковры топчут. Как у Чехова: жалобно, точно дует в пустую бутылку. Тоска.

Но, как и всегда в жизни, и тут нашлось место трагикомедии. Есть у меня в США знакомый — невероятно колоритный персонаж, совершеннейший Митя Карамазов, герой приключенческого романа — анфан террибль, одним словом. Так вот, этот приятель на подобных распродажах построил целый бизнес. Он ездил по всему штату на estate sales и покупал на них за бесценок старинные чугунные сковородки. После он эти сковородки долго чистил, обрабатывал и обжигал, а потом продавал с пятикратной наценкой фанатам оригинального американского чугуна (да, есть и такие).

Полученные деньги знакомый мой, конечно же, сразу растрачивал до цента в силу природной экстравагантности. Зато однажды на подобной распродаже он случайно приобрел вещь, которая, судя по всему, скоро его озолотит так, как чугунным сковородкам и не снилось. Тоже в своем роде уникальная оказия. Хронотоп, одним словом.

о русофилах

После Америки особенно бросается в глаза, что в некоторых кругах в России как-то не принято вслух любить родину. Как будто бы любовь к родине это нечто постыдное, что непременно нужно скрывать в приличном обществе. А я вам расскажу про три примера людей, которые бы многое отдали, чтобы просто погулять по русским улицам.

Один. Есть у меня знакомая пара из Мексики, социалистически настроенная. Они очень хотят в Россию, чтобы посетить все знаковые места советской истории: от мавзолея до сталинских высоток, от революционных локаций до, конечно же, метро. Пара бредит Россией и невероятно расстраивается, что приехать пока не получается.

Два. Шапочно знаю одну даму, которая совершенно влюбилась в какую-то малоизвестную музыкальную группу из Питера и теперь летает на все их концерты. Из Америки. В Питер. На один день. Учит язык, изучает культуру. Живет по питерскому времени.

Три. Моя хорошая подруга англичанка и вовсе русофильством страдала с детства и всей семьей. Сначала они перечитали всю классическую русскую литературу, потом пересмотрели все фильмы и переслушали всю музыку. Они даже с братьями и сестрами заключили пакт: если жизнь их разведёт и они перестанут общаться, то, что бы ни случилось, в определенный день 2040-го они встречаются в Москве у храма Василия Блаженного.

Так что в следующий раз, когда наши города в очередной раз затопит ливнями и завалит снегом, по улицам потечет черная грязь и начнется бесконечная хтонь и мерехлюндия, надо помнить, что в мире много людей, которые всему этому готовы признаться в любви.

И посмотреть. Хоть чуть-чуть. Хоть одним глазком.

о будущем

В 1914-м году кондитерская фабрика «Эйнем» выпустила серию открыток с изображениями России будущего. На них во всей красе представала Москва лет через триста: воздушные шоссе, скоростные трамваи и автомобили, летающие извозчики, небоскребы, спутники в небе и пневматическая почта на земле. Казалось бы, «Эйнем» ошиблись в прогнозах: через три года изображаемая империя рухнет, а сам «Эйнем» переродится фениксом национализации в «Красный Октябрь».

Ошиблись, да не совсем. Потому что вы, друзья, в этом самом технологическом будущем живете. Разумеется, не совсем так, как представляли себе кондитеры-иллюстраторы, но с наших заатлантических берегов вы все же к техно-утопии поближе.

Когда я лет восемь назад приезжала из Америки, я с восхищением смотрела как мои друзья грациозным движением кисти прикасаются картой к терминалу оплаты — едва дотрагиваются, а не втыкают ее с агрессивной дрожью аки ржавый ключ в тугой замок. А потом моя подруга оплатила счет в ресторане с телефона — и я испытала отголосок тех чувств, что, должно быть, испытали гости Канской свадьбы, когда на их глазах еврейский юноша превратил воду в вино.

Много лет спустя я и прочие жители Нью-Йорка вновь услышали, как вострубили ангелы на небесах: когда мы впервые оплатили метро банковской картой. Жителям Вашингтона этого чуда придется ждать аж до 2025-го, а мы вот на пару лет раньше сподобились. Стоит ли говорить, что в России подобная технология была опробована еще во времена ее звенящей юности.

Но это еще что. Я, друзья, много где жила в Америке: в разных районах, городах, штатах. В общей сложности сменила около десятка квартир. Это были квартиры достаточно крупных арендодателей: фирм, которым принадлежат несколько многоквартирных домов. Отмечу сразу, что квартиры были среднего сегмента: не самое престижное на рынке, но и не самое дешевое. Так вот, во всех случаях, за исключением двух, квартплату я должна была оплачивать чеком. Не наличными, не переводом — чеком. Чтобы это сделать, нужно было у банка заказать специальную чековую книжку, в которой я потом от руки вырисовывала нужные суммы. Чеки эти необходимо было отнести в офис арендодателя: иногда он был в том же здании, что и квартира, а иногда приходилось пройтись. Опоздать с оплатой нельзя, а то придется платить пени — поэтому в любую погоду и время года идешь мимо ристалищ и капищ в офис.

С этим ежемесячным странничеством я смирилась. А потом я переехала, на этот раз в квартиру солидного арендодателя Нью-Йорка. Платить нужно было все так же чеком, зато офис их был в соседнем здании. «Какое счастье!» — подумала я и собралась в свой нехитрый путь. Дверь офиса мне открыл итальянец в ярко-синих очках и с блестящей как пасхальное яичко лысиной — и с характерным акцентом сообщил мне, что лично сдать чек нельзя. «Отправляйте по почте». «Зачем же по почте», удивилась я, «я живу в соседнем здании». «Порядок такой», — с белоснежной улыбкой отрезал он, прозрачный как стеклышко и непреклонный как царь Соломон, и закрыл передо мной дверь.

Делать нечего, пошла я на почту. Оказалось, что почта работает только по будням и до пяти, потому что какому же дураку может прийти в голову воспользоваться почтой в другое время. Сдаваться было нельзя, ибо пени, поэтому отправилась я искать почтовые марки и конверты в близлежащих магазинах. Марок нигде нет. «Закончились», — радостно сказала мне пышная латиноамериканская красавица на кассе местного супермаркета — «Много вас сегодня таких». Нашлись марки лишь за несколько кварталов, в канцелярском. Продавец с пониманием в глазах спросил: «Аренда?».

Потом я вернулась на почту и с вдохновенной яростью запихала конверт в почтовый ящик, отправив тем самым свою злополучную квартплату практически по своему же адресу. А потом повторила эти действия в следующем месяце. И через месяц. И делала так на протяжении долгого времени. Мой арендодатель периодически мне сообщал, что чеки мои не доходят, потом, нисколько не смущаясь, сообщал, что чеки все-таки дошли, а я лишь молча сносила удары моей американской, технологически отсталой, судьбы.

о возвращениях

Всякий раз, когда я приезжаю в Россию после долгого пребывания в Америке, поражаюсь следующим моментам:

1. Чистота. А где летающий мусор? А следы человеческой жизнедеятельности?

2. Количество детей. Очень много детей всех возрастов. Мамы (и папы!) с колясками сюда же.

3. Низкий шумовой фон на улицах и в заведениях общепита. А это всегда так спокойно? Почему никто не орет? Где городские сумасшедшие? (Клянусь, я не Такер Карлсон).

4. После дождя кое-где на тротуаре можно по-прежнему увидеть дождевого червя.

5. ПДД. Когда автомобиль уступает дорогу на пешеходном переходе, в США принято помахать рукой в благодарность. В России я со своими маханиями выгляжу немного странно.

6. Бахилы. В салонах красоты, поликлиниках, на массаже, у стоматолога — везде нужно надевать бахилы. В США нет.

7. Выражения лиц. Нет, не хмурые, как думают американцы. Сосредоточенные. Среди встречных людей как-то не принято друг другу широко улыбаться, да и в глаза-то не особенно смотрят.

В глаза может и не смотрят, а в душу — да. Как же я скучала.

о водах

Так как в России сейчас в самом разгаре сезон отключений горячей воды, расскажу, как обстоят дела с водой в других странах.

С Америкой все, слава Богу, более-менее. Платим мы тут за воду не мало, но и не сказать, чтобы очень много. Воду бережем, но в пределах разумного: посуду моем под проточной, долгий душ принимаем, но когда зубы чистим, выключаем, конечно же. А так — горячую не отключают, так что мы и не ропщем.

А вот в Англии другая ситуация. Моя близкая подруга выросла в большой английской семье: с братьями, сестрами, мамой и папой их было человек семь — вдобавок с ними попеременно жили приемные дети. Семья их была добротного низко-среднего (lower middle) класса: как сыр в масле, конечно, не катались, но денег на еду-одежду-обучение хватало.

На еду может и хватало, а вот на воду нет. Как мне рассказывала моя подруга, все ее детство гигиенические процедуры происходили следующим образом: родители набирали ванну, мылись, потом в этой же воде мылись старшие дети, а потом уже очередь доходила и до моей подруги — она, по счастью, была средняя по возрасту. После нее шли уже совсем маленькие дети. В общем, то ли как в русской сказке, то ли как в викторианском романе о приюте для сирот.

Но, по словам моей подруги, не так уж им было и плохо. Даже было в этом процессе что-то значительное: если не духовное, то уж душевное точно. Как первые христиане, погружалась она в эту чуть теплую, общественную воду, и принимала свой крест с терпением и любовью.

Возможно, сейчас все изменилось, и подобного коммунального мытья уже в Англии не встретить. Но на этом фоне нам с вами, друзья, уж точно негоже отчаиваться из-за периодических отключений. Прав был Зощенко: у нас-то еще ничего. Мыться можно.

о сне валетом

Воистину никогда не знаешь, где затаился камень преткновения культур. Никогда бы не подумала, что в таком основополагающем концепте, как сон валетом. Я, конечно, понимаю, что это феномен, уходящий в прошлое, но, честно говоря, предполагала, что это общая заводская настройка. Базовый человеческий импульс, если угодно. Мало места — ложитесь валетом.

Каково же было мое удивление, когда я пару лет назад оказалась с компанией американских друзей в тесном Airbnb, и обнаружила, что это вовсе не так. Я тогда предложила моим товарищам, вопрошающим, как же им расположиться на диване, лечь валетом. С дикими глазами они посмотрели на меня — русского аборигена, неприкаянного пасынка Америки. Когда я спросила, что их, собственно, так возмутило, они ответили, что лежать головой к чужим ногам — это почти что девиация, патология чести, преступление против человечности. Противоречит людской природе в высшей степени, в общем. Зачем это, говорят, мне чужими ногами дышать. Лучше уж лицо.

На мои аргументы, что так больше места получится и им же будет свободнее, они не реагировали. Отказались наотрез. Такой вот культурный код.

А у нас с вами другой культурный код. Мы не только к ногам ляжем, мы и омоем, если потребуется. Потому что в этом много любви.

Но и смекалка у нас в России тоже, конечно, имеется. Не без сообразительности. Как-то раз в путешествии по нашим городам и весям, моя русская подруга предложила нам втроём лечь на диване поперек, подставив под ноги каждой стульчик. И легли бы, и ничего. Чай, не в теплице росли.

Главное ведь не как спишь. Главное, как бодрствуешь.

о стихийности, о сознательности

Читала на днях об оппозиции «стихийность/сознательность» в русской культуре.

Эти два взаимоисключающие, но связанные концепта, согласно американскому автору статьи, определяют наш с вами образ мыслей и поведение гораздо больше, чем иные идеологические и культурные наслоения, которым мы так преданы. Для нас эта оппозиция стихийности-сознательности примерно так же важна, как для западноевропейца его драгоценные nature/culture («природа/культура»). Крайне важна, иными словами.

Вьется эта веревочка, действительно, испокон веков, и искра этой определяющей идеи периодически загорается в нас — сама, без Прометея. Проснулась она в народниках шестидесятых годов, которые заспорили об отношениях крестьянина и интеллигенции, продолжилась в противостоянии большевиков с меньшевиками, породила бесчисленное количество литературы о русской душе, проистекает и по сей день в телеграмных дебатах о глубинном народе и строгой отцовской власти. Это она сформировала русское сознание, а русское сознание сформировало ее, и мы узнаем ее в привычном нам представлении о мире как борьбе двух равновеликих сил — стихии и структуры. Диалектика-с, господа.

Народ и интеллигенция, город и деревня, русский бунт и Столыпин, Никон и хлысты, славянофилы и западники, самодержавие и народность — все о том же.

Не только в социуме, но и внутри каждого из нас ведётся неустанная борьба этих сил: глубинное, раздольное, народное (широк человек, я бы сузил) и сдержанно-сознательное (буквально веруете, Родион Романович?). С одной стороны давят: цыгане с музыкой, «гуляй, рванина», «куда несешься ты?». С другой напирают: собаки Павлова, антисептики Склифосовского, 12 апреля 1961-го.

Но самое главное, друзья, что нам с вами не нужно выбирать между стихийностью и сознательностью. Только в этой извечной борьбе двух сил, мы и становимся Чайковскими, Яблочковыми, Сеченовыми, отправляем ракеты в дальний космос и шлем поезда на дальний восток, пишем романы и поем жизнь, готовим образцовые голубцы и добываем огонь в доменных печах, возводим храмы без гвоздей и шедевры конструктивизма среди трущоб, изобретаем прививки, лечим неизлечимое — и всегда, всегда сохраняем в себе и человека, и его дух.

о кущах

А у нас, друзья, все по-прежнему. Автобусы опаздывают на 45 минут, кого-то ограбили у дома, зато на днях мне бездомный вслед прокричал: «Какие у вас красивые глазные яблоки». Так и сказал — яблоки, eyeballs то есть. А мне все равно приятно. Какой-никакой, а комплимент. Глаза же тоже часть яблок.

Америка вообще страна подобных несовместимостей. Американцы, так любящие комфорт, готовы иной раз выносить такие неудобства, что диву даешься. В них любовь к широкой жизни удивительным образом сочетается с воистину пуританским терпением. Трудолюбивые и неутомимые, американцы могут десятилетиями ходить по грязным улицам, терпеть вечно опаздывающее метро, пользоваться банковской системой из восьмидесятых, сносить самую медленную бюрократию, заполнять издевательски сложные налоговые декларации — и так до бесконечности. В общем, вроде бы и возделывают свой райский сад непосильным трудом, а вроде и любой беспорядок готовы в этих райских кущах стерпеть.

Мой приятель-француз как-то раз присутствовал на конференции, где выступал один из крупнейших философов современности, Джорджо Агамбен. Говорил Агамбен, среди прочего, о религии. И вот, в конце выступления, с задних рядов поднял руку щупленький мужчина в мятой фетровой кепочке, и с чем-то гоголевским в глазах спросил: «Мсье Агамбен, а испражняются ли ангелы в Раю?»

Последовал небольшой скандал. Зал был возмущен. Организаторы, должно быть, пожалели, что открыли конференцию для широкой публики.

Про ангелов я судить не возьмусь, но то, что около-райские сады бывают с изъяном, знаю точно. Знала еще по моей первой любви — России, подтвердилось это и в моем запутанном situationship — с Америкой. Только это не важно — души и в той, и в другой всегда много. И ее нисколько не оскорбляют ни мусор, ни грязь. И во всем можно найти красоту, даже в яблоках. Даже в глазных.

А Агамбен на той конференции только вздохнул, грустно посмотрел на спрашивающего, и ответил: «Нет. Такого в Раю не бывает».

Разве, господин Агамбен, разве?

о Боге

Россия, конечно, богоспасаемая страна, но и в Америке связь с невещними мирами имеется.

Стою вчера на остановке наземного метро. На перроне нас трое: я, стереотипный подросток в наушниках Beats и со скейтом в руках, и пожилой темнокожий джентельмен в бежевом костюме, шляпе в тон, и с тростью — судя по нарядности и общей благочинности, возвращающийся из церкви.

Американцы вообще религиозны. У нас бытует представление, что американцы — это сплошь прогрессивные ребята с проколотым септумом, стрижкой маллет и маккиато в руке, активно выступающие за права полиаморов и рационал-анархистов. На деле же тут крепких консерваторов на век вперед припасено. Пару лет назад я жила у крупной церкви, и в воскресенье утром припарковаться у моего дома было буквально невозможно. И жила я, заметьте, не в консервативной Оклахоме и не на глубоком юге. Вот и сейчас, каждую воскресную пробежку я вижу бесчисленное количество нарядных людей, идущих на службу. И пока я пытаюсь впихнуть в себя как можно больше подкастов за как можно больше километров, навстречу мне тянутся толпы верующих всех возрастов и народностей, которые, в отличие от меня, давно поняли, что смысл совсем в другом. И все они имеют то запечатленное, спокойно-довольное, выражение лица, о котором многим из нас остается только мечтать: что-то среднее между Джей Ди Вэнсом, Прохором Шаляпиным и Гектором из «Илиады».

Но это так, заметки на полях. Возвращаемся к нашей остановке. Стоим. Прямо напротив нас на путях копошатся крысы. Ничего особенного, и не такое видали — чай, в Америке, не в московском метро. Ждём. Вдруг, словно из неоткуда, в небе появляется огромная белая птица. Гигантская. И пикирует прямо к нашим крысам. Хватает одну и столь же стремительно уносит ее в небесные дали.

Подросток в восторге.

Я в предобморочном состоянии.

А пожилой джентельмен возводит очи горе и говорит негромко и просто: «Зачем ты мне это сейчас показал, Господи?»

И вправду. Зачем, Господи?

о журналистике

Есть один момент в американской журналистике, который у нас не вполне понимают (или не хотят понимать). В Америке есть два крайне распространенных подвида журналистской работы: investigative journalism (расследования) и opinion journalism (мнения).

Первый (иногда еще просто reporting) — это когда журналист рассматривает некоторую проблему с разных сторон и стремится к максимальной объективности. Опрашивает очевидцев, экспертов, обязательно консультируется с людьми с противоположными точками зрения — пытается докопаться до истины, одним словом. В подобной журналистике считается неприемлемым верить на слово, не проверять факты, не спрашивать мнения обвиняемого, а давать слово только обвиняющему. Именно эта журналистика требует обязательных правок неточностей даже после публикации (corrections), а журналиста за ложь могут уволить как за профнепригодность. Раньше золотым стандартом подобного подхода являлись лонгриды The New York Times (ключевое слово — раньше).

А второй подвид — это когда журналист просто высказывает свое мнение на какой-то вопрос. Это может быть информированное, даже взвешенное, но всегда субъективное мнение. На объективность оно не претендует и общественного консенсуса не отражает.

Проблема в том, что многие газеты и журналы исторически содержали (и содержат по сей день) оба типа журналистики. Opinion pieces могут в The NYT соседствовать с объективным журнализмом. Определить, какая статья к какому типу относится, можно по подзаголовку (обычно жанр указывают прямо) и по общим признакам: длине, деталям, наличию противоположных точек зрения.

Поэтому когда вы в следующий раз прочитаете в русской прессе, что условный The Atlantic заявил нечто положительное/критичное о России — и когда преподноситься это будет как широкое общественное течение или какое-то значительное веяние во внешней политике США — вспомните об этом разделении. Велики шансы, что описываемое явление огромной важности — это очередной opinion piece какого-нибудь трижды отставного генерала, который добрая часть американцев лениво пролистывает, не читая.

И беречь ее свято,
Братья, счастье свое —
В память воина-брата,
Что погиб за нее.

С Днём Победы, друзья!

о стирке

Стирала сейчас вещи. Вспомнила, сколько лет я прожила в квартирах без стиральной машины.

Много, много лет, друзья. Первое время дичилась, конечно. Но Америка не для брезгливых. Это в себе надо сразу на корню убивать, как только нога ступила на благословенную землю Нового Света. Иначе не ходить тебе, друг, по американским кафе и ресторанам, не ездить в метро, и вещи тебе не стирать.

Ходила я в те годы стирать в подвал, там у нас стояли общественные машинки. Оплачивать нужно было специальной карточкой, которую нужно пополнять в специальном аппарате, который принимает только специальные, не помятые десятидолларовые, купюры, ради которых нужно тащиться в специальный банк. Стиральная машинка всегда исправно снимает деньги, но не всегда после этого начинает стирать. Тогда нужно написать на имейл конторе, которая управляет машинками, чтобы тебе вернули деньги. Или просто смириться с судьбой. Я — фаталист и авантюрист — выбирала последнее.

«Главная хитрость в том, чтобы засыпать порошок после того, как оплата прошла, но до того, как польется вода. Где-то пятнадцать секунд запаса у тебя. А то еще и порошок зря потратишь», — учит меня соседка по дому, пока мы смиренно ждём нашей очереди на стирку на стульчике в подвале. Она — умница, хирург, перспективный учёный, специалист на вес золота. Но мы все равны перед лицом безжалостных стиральных богов. Мы все стираем вещи в общественных машинках.

Но мой приятель Марк мне все равно завидует. У него в доме машинки работают на 25-центовых монетах, которые ему раз в несколько месяцев отсыпают в целлофановый пакетик в банке. Проблема в том, что Марк все время забывает про этот критически важный ритуал, пока не станет слишком поздно. Слишком поздно это когда Марк на последней паре носков, а монет нет. «Стирай под краном», — советую ему я, предприимчивая русская женщина. Марк в ужасе округляет глаза.

«Если вдруг тебе со сдачи дадут двадцать пять центов», — говорит мне Марк с гулким отчаянием в голосе — «не давай их бездомным, пожалуйста. Отдай их мне».

На наше восьмиэтажное здание в подвале шесть машинок, но крайняя правая сломана уже второй год, а крайняя левая заплесневела. Это значит, что в воскресенье будет бой. Нужно обязательно вернуться в подвал за две минуты до окончания цикла твоей машинки, иначе обозленная очередь вытащит твое сырое белье, засунет свое, а твоё кинет тут же, на машинку. Этот мокрый ком — свидетельство твоего провала как соседа. Клеймо, алая буква.

Но вы не думайте, что вся эта история с общественными стиральными машинами — только для некоторых сирых и убогих типа нас с Марком в те благословенные годы. Нет, имя нам легион. Это абсолютная норма, для вполне себе обеспеченного среднего класса. Особенно в Нью-Йорке. В Нью-Йорке это тебе еще ой как повезло, если стиральная машинка в подвале. Часто и в другое здание нужно идти. Вот эти воины Уильямсбурга в шлепках идущие через метель с корзиной замерзшего белья — чем их можно напугать?

Ничем. Ничем их не напугать. И пока ты не вытаскивал чужой застиранный носок из своего постельного белья, ничего ты об Америке не понял, дружок. Ни-че-го.

об американской медицине

Когда в Америке впервые приходишь к врачу, в медицинских формах не редкость встретить следующий вопрос: «Даете ли вы согласие на переливание крови в случае крайней необходимости?» (“Are you willing to receive blood products if absolutely necessary?”). Вопрос частый, можно сказать стандартный. Как вы уже наверное догадались, причина этого вопроса лежит в правовой плоскости: некоторые религиозные группы (в первую очередь запрещенные в России Свидетели Иеговы) категорически против переливания крови. Связано это с буквальной интерпретацией некоторых постулатов Библии (таких как «избегайте крови», 15:29). Из-за того, что недобровольное переливание может стать причиной многомиллионных судебных исков, страховые требуют предварительного информированного согласия от пациента — как бы чего не вышло.

В американском сериале «Клиника» даже был эпизод про это: в нем врач раздражался и не хотел лечить пациентку, которая отказывалась от переливания по религиозным соображениям. Переливание иногда действительно является самым простым решением проблемы, и понять неудовольствие медиков можно: поиск альтернативных решений — это трата интеллектуального ресурса, который можно было бы израсходовать на что-то еще.

В итоге, конечно же, и фиктивные врачи из «Клиники», и вполне реальные врачи в Америке ищут другие методы лечения всегда, когда это возможно. Делать, в общем-то, нечего — предоставить медицинскую помощь они обязаны.

А вообще юридическая сторона американской медицины меня завораживает. Например, вы знали, что здесь специалист, делающий УЗИ, рентген, или МРТ, не имеет права делать какие-либо комментарии по поводу вашего здоровья во время процедуры? Даже если вы робко спросите: «ну что там? я не умираю, доктор?», — диагност только грустно покачает головой и откажется отвечать. Дело в том, что анализировать результаты диагностических исследований может только человек с высшим медицинским образованием, а у рентгенологов чаще всего образование среднее специальное. Соответственно, если они тебе что-то предварительно (и неосмотрительно) скажут о твоем здоровье, а это потом окажется не так, ты их можешь засудить.

И таких особенностей масса: некоторые хорошие, некоторые плохие, некоторые просто непривычные нам. Как-нибудь я вам напишу и про законы конфиденциальности, и про то, как мы переживали ковид. А пока ограничусь лишь следующим: при всех недостатках системы, медицина в США все равно хороша. Если повезет со страховкой. И с врачом. И с геолокацией.

Если повезет.