Замятин

В октябре запускается классная программа лектория Симпосий «Политическая мысль: история, теория, тексты». В программе 9 авторских курсов по современной политической теории и философии.

Среди них планируется и мой курс по теориям демократии. Раньше я читал его в Шанинке и НШПН, так что многие из вас на нём уже побывали. Здесь я повторю его скорее всего в последний раз и с небольшими изменениями.

Если вам интересно разобраться в том, как формировались и менялись представления о демократии в последние 100 лет, и вы хотите научиться ориентироваться в конкурирующих теориях демократии — электоральной, партисипативной, делиберативной, агонистической, — то этот курс для вас.

И обязательно обратите внимание на остальные курсы — там есть и база, и оригинальные вещи.

Участие в программе платное и недешёвое. Но за счёт энтузиазма и бесплатного труда организаторов лектория это всё ещё гораздо доступнее, чем образование такого же уровня в университетах. А с подавлением российских университетов это теперь и вовсе чуть ли не единственный шанс поучиться на подобных курсах. Уверяю вас, в ютубе такого почти не бывает, это другой жанр, здесь придётся самим думать и читать.

В ближайший понедельник, 21 сентября я проведу открытое ознакомительное занятие, на котором расскажу про влияние опросов общественного мнения на демократию и предложу вместе в формате семинара почитать фрагмент из одного социолога с критикой опросов. Подобные открытые занятия будут и по другим курсам программы. Участие в них бесплатно. Регистрируйтесь по ссылке и подключайтесь!

Один кадр из большой истории деполитизации в постсоветской России.

Так конструировался образ «нормальных людей», которые предпочитают огород политике. Здесь «огород» это οἴκος, к которому потом прибавятся «шашлыки» как символ сытости.

А между тем вся остальная столица — миллионы нормальных людей — жила своей жизнью. Например, множество москвичей, благо, погода располагала, отправились на огороды. А на футбольном поле детского городка Лужников проводился товарищеский матч между футбольными командами артистов Москвы. И на правом снимке вы видите, как Леонид Ярмольник массирует колено Сергею Шакурову.

«Куранты» от 4 мая 1993 года

Контекст: 1 мая 1993 года произошли кровавые столкновения красно-коричневой демонстрации с ОМОНом на Ленинском проспекте.

Удивительная зрелость социологического самосознания математиков

На днях группа выдающихся математиков высшего калибра выступила с декларацией против увлечения ИИ-компаний решением громких математических задач. Это произошло на фоне объявления Open AI о решении одной из «задач тысячелетия», связанной с уравнением Навье-Стокса.

Математики заявили вызывающий тезис:

«Цели ИИ-компаний и цели математического сообщества сильно расходятся».

Казалось бы, с чего пчёлам идти против мёда?

Их довод таков: «Решение задач это всего лишь инструмент для достижения основной цели — концептуального понимая и озарения. Забвение этого в мире ИИ может обернуться против основной цели математики».

Мне очень близка эта мысль, потому что, преподавая математику, я часто объясняю учащимся, что дело не в том, чтобы найти правильный ответ, а в том, чтобы изобрести решение, освоить метод, понять природу математического объекта.

Но! Дело не только в этом, а в том, с какой социологической проницательностью математики разворачивают свой тезис:

Самые ценные ресурсы нашей профессии — это студенты и идеи, и мы взращиваем их с особой заботой. Мы чувствуем ответственность за то, чтобы дать студентам возможность полностью раскрыть свой потенциал, пока они не смогут жить самостоятельной жизнью в математическом мире. Мы часто предлагаем им задачи, основная цель которых — развить навыки, которые помогут им продвинуться в научных исследованиях и в других областях. Свои идеи мы распространяем в ходе бесед, частных обсуждений и тщательных записей, увязывая их с предыдущими идеями других людей. Эти процессы неизменно требуют времени и основаны на взаимодействии людей.

Эта же мысль известна в политической философии как «образовательный аргумент» в пользу демократии участия: демократия ценна не экономическими результатами и управленческой эффективностью (в которых она часто слаба), а взращиванием гражданской добродетели (в республиканском языке) и политического сознания. Можно кратно увеличить экономическую эффективность сообщества, принеся в жертву его политическую свободу, — а она-то и есть главная цель существования сообщества.

Здесь можно послушать реплику самого звёздного подписанта декларации Теренса Тао.

Получается, что эти математики поняли то, что с таким трудом пытаются сформулировать гуманитарные философы: ИИ это не просто средство, но и угроза для самих целей. Этот социологический поворот в самосознании математического сообщества кажется мне крайне любопытным.

Замечу, что декларацию подписали не все топовые математики, вижу там явное отсутствие некоторых грандов (Миши Громова, например). Значит, можно ожидать ответа другой партии.

Об одном противоречии нового политического режима

«Если король не принимает мер к тому, чтобы пехотинцы его войск после заключения мира охотно возвращались домой и брались бы опять за свой труд, он неминуемо погибнет. Самая опасная пехота — это та, которая состоит из людей, живущих войной как ремеслом, ибо ты вынужден или вечно воевать, или вечно им платить, или вечно бояться свержения с престола. Всегда воевать невозможно, вечно платить нельзя — поневоле остаётся жить в постоянном страхе».
(Макиавелли Н. О военном искусстве)

Известный республиканский аргумент о превосходстве призывной (гражданской) армии над контрактной (наёмнической) гласит, что только гражданин может быть хорошим войном, поскольку он бьётся за общее благо и своё политическое место в нём.

Этот аргумент можно прочитать и в обратную сторону: только воин может быть хорошим гражданином, потому что готовность отдать жизнь за республику это высший акт преданности ей, пройдя через который человек может почувствовать настоящую причастность к общему делу и по-настоящему устремиться к миру.

С этой точки зрения массовая мобилизация необходима для того проекта модернизации российского общества, который был запущен в 2022 году. Если большая война это способ перепрограммирования страны на любовь к отечеству и преданность отождествлённому с ним государству, то участники войны это авангард нового патриотического сознания.

Но почему вообще возникла потребность в такой «модернизации»? Если государство-отечество уже является нашим общим делом, которое нужно защищать от внешних врагов, то его граждане не нуждаются в этой жестокой школе гражданской добродетели.

А в том-то и дело, что этот политический режим построен на сознательном отказе от каких-либо общих дел и культивировании радикального индивидуализма. Его кредо всегда было «каждый сам за себя»: обманывай, воруй, иди по головам — и ты будешь жить хорошо, а если ты живёшь плохо, то это только твоя личная проблема.

Правящие элиты и прослойка бенефициаров вокруг них эксплуатируют эгоизм, разобщение и неверие людей в общие блага, коллективные действия и ответственность друг за друга. Здесь частный интерес узкой группы господствует над нашим общим — в этом суть режима.

Такому режиму органична наёмническая армия. Но война как проект модернизации требует гражданской армии, через которую можно переизобрести общее благо так, чтобы оно совпало с частным интересом бенефициаров режима. А это противоречивая задача. Балансирование на концах этого противоречия и составляет искусство правления в новом политическом режиме.

Штрих к идиоме «пятой колонны»

Как известно, в глазах российских правящих элит любая неподконтрольная им оппозиция предстаёт чьим-то проектом для подрыва российской государственности (равно их господства).

Считается, что такое конспирологическое мировоззрение унаследовано от чекизма, идеология которого была построена на поиске «подрывных элементов» и заговоров. Думаю, что в значительной степени это так. Но есть и другой, более сложный источник этого стиля мышления.

В октябре 1991 года экспертная информационно-аналитическая группа Президента представила Ельцину аналитическую записку с рассуждениями о том, почему Верховный Совет РСФСР оппонирует Президенту и придирается к его инициативам (как будто не в этом смысл системы сдержек и противовесов).

Это очень интересный во многих отношениях исторический документ. Но здесь я хочу обратить внимание только на один момент: среди причин непокорности Верховного Совета авторы особенно выделяют «подрывную деятельность», которую ведёт «‘пятая колонна’ коммунистов в демократическом движении».

Есть основания полагать, что, как и в странах Восточной Европы, в рядах бывшего оппозиционного движения, ныне ставшего правящим, имеется определённый — и весьма значительный — процент лиц, внедрённых в это движение с целью подрыва его изнутри в интересах прежнего режима. <…> речь должна идти в лучшем случае об ‘агентах влияния’ КПСС-КГБ (а в худшем — просто об агентах).

Получается, что либеральные научные сотрудники из окружения Ельцина использовали старый заговорческий язык «пятой колонны» для описания оппозиции ещё задолго до возвращения чекистов во власть, да ещё и с интенцией противостояния тем самым чекистам.

Ельцину ещё со времён первого конфликта с Горбачёвым в 1987 году была близка идея о том, что против него работало КГБ. Затем этот опыт стал превращаться в одну из несущих идеологем президентской власти с первых месяцев её зарождения.

Если осенью 1991 года было достаточно оснований бояться реванша КГБ и КПСС, то раскрутка этой же идеи (но в ином языковом облачении) на выборах 1996 года была уже чистой политической технологией нагнетания и эксплуатации страхов в обществе. А при Путине идиома «пятой колонны» для описания оппозиции перейдёт из языка внутреннего пользования в элемент внешней пропаганды.

В продолжение предыдущего поста нужно сказать, что в нарисованной картине у демократической партии будет одна фундаментальная уязвимость перед партией олигархической. В моём понимании она-то и составляет самую важную проблему для построения демократии в будущей России.

Дело не только в том, что олигархическая партия владеет колоссальным стартовым преимуществом в ресурсах, но и в том, что она умеет эффективно использовать его в политике благодаря своей иерархии. Демократическая партия должна отвоевать у олигархической это преимущество — в этом и суть дела, — но для этого ей нужна дееспособность, которой нет у горизонтальных структур.

Массовое вовлечение людей в процессы принятия решений на всех уровнях, которого хочет демократическая партия, требует тепличных условий: нужно много времени, терпения и экономической свободы, чтобы договариваться на равных в больших коллективах. А в условиях острой политической борьбы необходимы решимость, скорость и дисциплина, преимущество в которых у иерархических структур, ориентированных сверху вниз.

Это можно видеть и по недавнему опыту нашей страны. В 1990-1991 годах люди массово участвовали в работе Советов и множества демократических организаций (прежде всего ДемРоссии). И пока они месяцами делиберировали о направлении реформ, всю власть сконцентрировала тогдашняя олигархическая партия, лидеры которой оперативно расставляли своих людей и издавали распоряжения. А когда массовый энтузиазм сменился разочарованием и деполитизацией в 1992-1993 годах, олигархическая партия без труда доела демократов, закрыв их проект на десятилетия вперёд.

Успех демократической партии критически зависит от её способности защищать децентрализацию власти и вовлечение широких масс в самоуправление от неизбежных попыток узурпации. Для этого она сама должна быть вооружена иерархией, решительными вождями, дисциплиной и профессионализмом. Поэтому я не верю в проект демократического движения как сети низовых инициатив без центра принятия решений.

Сегодня левые по понятным причинам отвергают все эти свойства и ставят на делиберацию и партисипацию внутри движения. Здесь императивы демократии в обществе ошибочно переносятся на внутреннюю организацию самого движения. Это усугубляется увлечением левацкой субкультуры внутренней борьбой с любыми проявлениями доминирования. Активисты любят чесать языками в этических комитетах и не любят работать работу.

В то же время иерархия и дисциплина несут реальную угрозу авторитарного перерождения движения. Кстати, это то, что случилось с той частью российских демократов в 1990-1993 годах, которая отказалась от разговорчиков и чрезмерно доверилась вождям.

Таким образом, успешная демократическая партия должна, с одной стороны, иметь достаточно эффективную и способную на быстрые практические решения структуру для драки с олигархией, а с другой, иметь внутренние предохранители от узурпации со стороны своих же вождей.

Это сложнейшая, но решаемая историческая задача, сравнимая с изобретернием «партии нового типа» в начале 20 века. Мы начали заниматься ей почти 10 лет назад и сделали первые микрошажочки, но нас брутально прервали. Кому-то в будущем предстоит к этому вернуться.

При всём моём очевидном скепсисе к этому жанру, большой разговор лидеров оппозиции на Дожде всё же, по-моему, высвечивает и предвосхищает один важнейший сюжет гипотетического постпутинского перехода. А именно неизбежное столкновение двух «партий»: условно демократической (многих) и олигархической (немногих).

Падение суверена откроет большой передел не только власти, но и собственности, потому что прямо с первых дней рыночных реформ в 1992 году именно президент является её гарантом. И в этой точке так или иначе возникнут две противоборствующие партии.

В одной сгруппируются крупные собственники, у которых есть заводы, ЧОПы, юристы, медиа и т.д. Между ними будут серьёзные драки, но один общий интерес у них есть: им нужно будет легализовать новую систему отношений собственности. Это условно олигархическая партия.

С другой стороны соберутся те, у кого ничего нет, кроме массовости. Эта демократическая партия будет бороться за своё право стать кем-то в новой России с олигархической партией, которая постарается оставить их в убогом наёмном положении.

Ходорковский и Гуриев (как и многие другие в либеральной оппозиции) делают политическое предложение олигархической партии: чтобы предотвратить хаос, установить порядок и создать необходимую вам систему отношений собственности, нужно провести выборы в парламент, выиграть большинство (что не проблема для олигархов, в этом фишка парламентаризма) и образовать сильное правительство. Это правительство проведёт нужные вам реформы и будет экранировано от демократической партии электоральной легитимностью парламента.

Демократическая партия со своей стороны будет настаивать на демократизации реформ. Для неё одни только выборы в парламент (сколько угодно свободные и честные) ничего не сулят по описанной причине. Ей нужны гораздо более разнообразные форматы участия с широким охватом. Эту позицию артикулирует Лобанов.

Поэтому все разговоры об общей демократической и антивоенной платформе не должны вводить нас в заблуждение. Это выглядит актуально из сегодняшнего дня, где практический вопрос о транзите пока не стоит. По мере приближения реального перехода эта риторика будет угасать, а подлинные противоречия будут выходить наружу.

Я очень сомневаюсь, что на первых ролях в этом процессе окажутся все те же лица. Но сама эта структурная поляризация видится мне неизбежной.

Только однажды я видел достойный и продуктивный спор учёного с популяризатором. Это был дебат историка Константина Тарасова с подкастером Андреем Аксёновым («Закат империи») о роли Советов в Октябрьской революции, по итогам которого последний к его чести признал ошибку и даже переписал выпуск подкаста.

И мне кажется, что необходимым условием успеха в этом случае было отсутствие большого публичного интереса.

Но мы-то понимаем, что вся соль споров академии с популяризаторами не в искусственной изоляции науки, а наоборот в её общественно-политической чувствительности. Претензия на знание это претензия на власть — в социогуманитарной среде это старый уже трюизм (за пределами вахштайнианского монастыря).

В связи с этим вспомнился замечательный доклад Лианы Тухватулиной из ИФ РАН «Борьба за доверие к науке: между элитизмом и эгалитаризмом» про неустранимую политическую субъектность науки и её роль в современных баталиях между либеральным элитизмом и правым популизмом.

А с этой точки зрения популяризаторы не профанируют науку (в чём их обвиняют академики), а наоборот развивают её политическую субъектность. И для демократически мыслящих людей тут встаёт вопрос: а может ли у науки сегодня быть эгалитарная и освободительная субъектность, противоположная тому, что предлагают Панчины и Казанцевы? Оппонируя вульгарному сайентизму, важно самим не попасть в ловушку антисайентизма, в которой уже сидят правые.

А доклад Тухватулиной всё-таки посмотрите, дело говорит.

В Москве сегодня прошла репетиция мобилизации. Пока мобилизации бюджетников на выборы. В форме голосования по вопросу о переносе памятника Пушкину.

Не припомню таких завуалированных «учений». Раньше обычная репетиция включала просто регистрацию на голосование. Предположу, что таким образом собянинская электоральная машина готовится компенсировать почти полностью отсутствующую предвыборную агитацию на улицах Москвы.

Так или иначе, это интересный поворот: раньше нагон бюджетников работал на обеспечение нужного результата на «Активном гражданине», а теперь наоборот, голосования запускаются для обеспечения нагона.

По-моему, ажиотаж вокруг концертов американских реперов в России мало чем отличается от того подобострастия к американскому президенту, которое многократно демонстрировал российский.

Как тут не вспомнить старую непристойную правду российского консевартизма: он вторичен по отношению к западному. Нет ничего в отечественных «традиционных ценностях», что не было бы так или иначе импортировано из западного консерватизма. (Американское пуританство при этом остаётся на порядок последовательнее и суровее, вопреки пропагандистскому мифу о растлённом и грешном Западе.)

По той же причине желание показать американцам «кузькину мать» в постсоветской России прекрасно уживается с преклонением перед американской же культурной гегемонией. Вы же помните, что «Брат» это «Таксист» Скорсезе. Так и среди купивших билеты на Канье, я уверен, большинство вполне лояльно относится к режиму и не прочь при случае потрясти кулачком в сторону Белого дома под Шамана и в кокошнике.

Этого-то и не понимают z-блогеры, которые каждый раз ворчат при виде того, как народ-богоносец трепещет от возможности прикоснуться к американским кумирам. Это не предательство, это обратная сторона вашей же национальной идеи, которая замешана на ресентиментальном наслаждении от укусывания запретного западного яблочка и последующего патриотичного сплёвывания пережёванного.

К вопросу о «народе»

Упоминание «народа» как политического субъекта всегда вызывает обоснованный скепсис. Народ ведь как бог: и в том смысле, что он высший источник власти, и в том, что его никто никогда не видел и настоящие учёные сомневаются в его существовании.

Однако в учредительной истории постсоветской России «народ» имел большое значение. В моей теории именно способность апеллировать к народу и говорить от его имени позволила Ельцину разрешить парадокс конституционализма и забрать учредительную власть у Съезда народных депутатов.

Это может звучать слишком метафизически, но только до тех пор, пока вы не обращаетесь к конкретному историческому материалу. Я сам сначала обнаружил этот феномен в источниках и только потом нашёл для него теорию.

Оцените, например, такой крайне характерный пассаж обозревательницы «Вечерней Москвы» Н. И. Маринич, которая собирала по телефону отзывы читателей к референдуму в апреле 1993 года:

Ах, как мы любим говорить от имени народа… Сегодня, когда от имени народа говорят сотни расплодившихся разношёрстных партий и движений от радикально-демократических до откровенно фашиствующих, — это уже и грустно, и смешно одновременно. Чего стоят одни только названия: Российский общенародный (!) союз, Фронт национального (!) спасения... И каждый из лидеров радостно потирает руки в ожидании победы на референдуме 25 апреля.

Но, дорогие доморощенные наполеоны, не говорите «гоп», а потрудитесь вспомнить: за всю историю России лишь однажды народу было предоставлено слово — 12 июня 1991 года. И если кто и может апеллировать к народу, то только Президент. Да и то с оговоркой: за него голосовали не сто процентов россиян.

Как всякий нормальный человек с подозрением отношусь к разного рода социологическим опросам и не берусь прогнозировать результаты референдума. Но предстоящее голосование, несмотря на изощрённость и абсурдность некоторых вопросов, считаю благом — в сложившейся ситуации только оно может излечить паралич власти. Даже если потребуется хирургическое вмешательство.

«Вечерняя Москва» от 8 апреля 1993 года

Это отличает экстраординарную политику, когда народ-суверен выходит на политическую сцену, от ординарной, когда он спит.

Запись вчерашней лекции уже доступна по ссылке.

Спасибо всем, кто присоединился! Особенно тем, кто дал вопросы и комментарии, в том числе в личные сообщения после лекции.

Отметил несколько выявленных слабостей моей теории в её промежуточном сыром виде, которые нужно прорабатывать. Особенно интересно, что появилось две противоположные интерпретации: одни увидели в этом контрреволюционную апологию легализма, другие — шмиттеанскую апологию плебисцитаризма. Я, конечно, не закладывал ни того, ни другого. Значит, нужно работать над чёткой третьей позицией.

Порадовало, что были те, кто распознал мой неявный посыл с развенчанием либерального мифа о «демократической революции Ельцина», которая затем якобы была предана. Подумалось, что надо бы сделать историографическую лекцию про потерпевших победу «демократов» и их отношения с властью, учредившей новую Россию.

«Когда мы говорим о выборе формы государственной власти, надо учитывать и менталитет народа, его традиции. Франция сохранила президентскую республику, так как там сильная исполнительная власть традиционна. Американская президентская традиция — продолжение в какой-то мере английской. Ведь в Великобритании, по существу, правительство в лице премьер-министра руководит парламентом. Торжествует традиция мощной правительственной власти. В России тоже есть традиции сильной власти, которая особенно нужна и важна в современных условиях для преодоления кризиса»,
— говорил эксперт Конституционной комиссии, сторонник президентской Конституции, доктор юридических наук Виль Алексеевич Кикоть в марте 1993 года.

Интересно, что в отношении Франции (как минимум) Кикоть тут сильно заблуждался. Но думаю, что дело не в невежественности (кто я такой, чтобы судить такого корифея), а в особых политико-философских установках момента.

Что это за момент, в чём тут неправ Кикоть и как был устроен выбор формы государственной власти в России 1990-1993 годов — об этом я расскажу уже завтра на открытой онлайн-лекции. На неё ещё не поздно зарегистрироваться. Приходите!

Приглашаю на онлайн-лекцию!

Президенциализация политики и парадокс конституционализма в России 1990-1993 годов

Какая республика лучше — парламентская или (полу)президентская? Почему постсоветская Россия пошла по второму пути? И обязаны ли мы выбирать между ними в будущем?

Политические учёные много писали о преимуществах и недостатках обоих вариантов и предупреждали посткоммунистические страны об опасностях президенциализма ещё в начале 1990-х годов. Однако исторический опыт показывает, что эти академические дебаты слабо влияют на реальные конституционные процессы.

А когда я сам начал внимательно изучать историю учреждения новой политической системы в постсоветской России, то обнаружил, что сложившиеся теории и языки из политологии и конституционного права плохо справляются с её описанием и объяснением, оставляя белые пятна.

В этой лекции я обращусь к помощи политической философии и предложу другой взгляд на российский конституционный процесс 1990-1993 годов. А именно, я оттолкнусь от работ Юна Эльстера о дизайне конституционных процессов и Пьера Розанваллона о президенциализации политики и добавлю к ним теорию учредительной власти. Последняя позволяет увидеть, какую роль сыграл парадокс конституционализма в нашей учредительной истории.

По сути это будет презентация промежуточных результатов моей теоретической работы почти за год. Можно считать, что это «отчётный концерт» нашего дома культуры.

19 августа (среда), 19.00 по московскому времени, зум. Для участия нужно зарегистрироваться по ссылке.

После лекции предусмотрено время на вопросы и дискуссию. Подключайтесь!

Наткнулся на увлекательную мемуарную прозу трикотажного магната Александра Паникина «Записки русского фабриканта» (Новый мир. 1997. №11, 12).

Паникин описывает, как шаг за шагом построил большой швейный кооператив в годы перестройки, а затем перевёл его через бурю экономических реформ в стране и превратил в крупный бизнес. Гайдаровские реформы для него, как и для большинства кооператоров, зарабатывающих на дефицитном рынке и госценах на сырьё, были не освобождением, а стихийным бедствием.

История Паникина даёт пример того типа предпринимательства, которое, вопреки идеологии laissez-faire, ценит роль государства в экономике и уповает на него. Ещё бы, ведь государство дало им возможность снять сверхприбыли в кооперативном буме, а затем вложить их в новую рыночную экономику при покровительстве нацеленных на создание рынка чиновников. Любопытно, что свою первую фабрику он расположил в здании впритык к тому месту, где сейчас управа района Якиманка на Люсиновской, а получил он его через местного чиновника:

«Ничего он не просил, помог как союзник, хотя, может, и ожидал жеста. В благодарность — к обоюдному удовольствию — подарил ему видеомагнитофон».

По тексту хорошо видно, как к концу 1990-х крупный бизнесмен начинает беспокоиться о «национальном самосознании» и «духе» России, которая — «страна мистическая, страна-загадка, её нужно чувствовать». Начав рассказ с бурного презрения к социалистической действительности своей молодости, он подытоживает в 1997-м:

«Бросив всё на произвол судьбы, потеряв ориентиры, нынешние правители фанатично погнались за новыми химерами — частной собственностью, приватизацией, прибылью. Но предлагаемый рыночный набор — не панацея от всех бед, это лишь необходимый инструмент для построения материального мира. Уничтожив государство, которое нас душило, новая власть ничего, в сущности, не предложила взамен. Дорвавшись до баснословных барышей, эти вороны будут клевать, пока их не разорвет. Мы же почти обескровлены. И, едва встав с больничной койки коммунистического лепрозория, не можем сразу же стать здоровыми и сильными. Промышленность, созданная трудом многих поколений, большей частью разрушена, а в другой части служит обогащению немногих, присваивающих себе богатства, принадлежащие всем. Отхватив самые лакомые куски, они безжалостны к соотечественникам.
<…>
Люди деятельные, желающие работать — наше реальное будущее. Их трудом, умом, энергией могут быть созданы настоящая свободная экономика и национальное государство, которым можно будет гордиться. В нем государственный сектор составляет важнейшую часть. Он обеспечивает работу общей инфраструктуры, организует получение прибыли от природной ренты и распределение ее в интересах всего общества, наконец, содействует созданию мощных национальных корпораций, которые смогут выйти на мировой рынок.
С другой стороны — сектор свободной экономики. Он развивается на основе частной собственности, и в равной конкурентной борьбе выявятся сильнейшие, настоящие таланты. Такая действительно свободная экономика произведет селекцию, и те, кто достиг успеха в собственном деле и преодолел материальные искушения, придут в элиту государственного управления, осознавая свою государственную деятельность как служение обществу.
…Обустроив материальную жизнь, мы введем Россию в число стран — на равных среди сильнейших. Но это только часть пути, так как мировые проблемы множатся и нарастают».

Легко видеть здесь тот запрос upper-middle буржуа, который вскоре удовлетворит новый президент. Но насладиться плодами его курса Паникин не успел — он умер в 2002 году.

Историк Александр Фокин пишет, что главным достоинством СССР была его утопическая перспектива. Я разделяю посыл Александра о стремлении выйти на качественно новый уровень развития человечества, но именно поэтому думаю, что к попытке Советского Союза нужно относиться со всей критической строгостью.

Совершенно верно, по-моему, пишет Александр, что развитие человечества ошибочно мыслить как безграничное наращивание существующих технологических тенденций. Легко видеть, к чему это ведёт в нашем мире сегодня: распространению ненависти и войн, углублению неравенства, жадности, плутократии и экологическому самоуничтожению. Мы давно живём в антиутопии. И выбраться из неё можно только радикальным разрывом с господствующими порядками и представлениями, а не через их экстенсификацию.

СССР был великой исторической попыткой такого прорыва человечества. И главная беда в том, что эта попытка провалилась. Живя на её руинах, мы склонны отвергать теперь всякий утопизм как обманчивый и вредный. Человечество отказалось от стремления к счастью как слишком дерзкой и губительной амбиции — и опыт СССР сыграл важнейшую роль в этой самоблокировке.

СССР в конечном счёте оказался настолько же революционным, насколько и контрреволюционным проектом. К 20-летию революции сталинизм казнил её надежды. К сожалению, правы те историки, которые описывают советский проект как особый метод модернизации аграрной страны до индустриальной. К сожалению — потому что это далеко от той освободительной амбиции, которую нёс коммунизм. Поэтому мне кажется совершенно бесполезной апология СССР через его социально-экономические достижения.

Наверное, это звучит жестоко по отношению к тем советским людям, которые искренне верили в этот проект и посвятили ему жизнь. Но это гораздо менее жестоко, чем то, что сделал с ними СССР. И именно ради сути их утопических устремлений и проращивания в себе веры в возможность лучшего будущего для миллионов людей сквозь накрывший нас бетон капиталистического реализма — именно ради утопической перспективы и нужно признать, что СССР потерпел унизительную неудачу. И эта неудача помогла дискредитировать коммунизм как устремлённость к радикально более благополучному будущему человечества.

Добрался до стенограмм заседаний Верховного Совета РФ, на которых весной 1993 года принимался закон о статусе столицы. Два года депутаты не могли принять этот закон. Столько же времени понадобилось мне, чтобы разобраться в этой запутанной истории и понять смысл споров на этих заседаниях.

И какую же я испытал радость, когда мне наконец открылся этот текст. Там, где раньше для меня было намалёвано серым по серому, теперь читается захватывающая драма. За скучными на поверхности спорами о поправках к статьям законопроекта мне раскрылись конкретные политические противоречия и схватки, в которых рождалась современная система московской городской власти. Даже поймал себя на том, что внутренне начал болеть за голосование по очередной поправке.

Предельно коротко суть там была в том, что этот закон должен был положить конец двоевластию между Моссоветом и райсоветами, с одной стороны, и мэрией, Правительством Москвы и префектурами, с другой. Последние были внеконституционными органами, но по факту за полтора года присвоили почти всё управление городом. Закон о статусе столицы мог легализовать их, но только при согласии Моссовета. И одна из главных загадок моего исследования заключается как раз в том, как стал возможен компромисс между ними, да ещё и в момент обострения двоевластия на федеральном уровне в апреле 1993 года.

«Согласно либеральной теории, общество терпимо относится к экономическому неравенству, если последнее позволяет уничтожить бедность и зависимость. То есть в принципе при помощи положений либерализма можно обосновать систему частной собственности.

Однако опираясь на эти положения невозможно обосновать наделение граждан первичными правами обственности. Почему один человек владеет газетой, а другой спит, накрываясь газетой? Во всех западных обществах ответ на этот вопрос теряется в дымке времён, в тех справедливых и добровольных передачах имущества, которые развёртывались в длинные цепочки наследований и обменных операций.

Но значительная часть такой собственности — например, вся земля, ныне принадлежащая в США частным владельцам — первоначально была захвачена силой. В подобных случаях легитимность принятых форм реализации права собственности определяется исключительно способностью общества к забвению.

Для стран Восточной Европы, жители которой вынуждены молча наблюдать номенклатурную приватизацию, то есть умелый захват впервые возникающих прав собственности лицами, занимавшими и при старом режиме высокое положение, западный вариант является непозволительной роскошью»,

— писал исследователь постсоветских конституционных процессов Стивен Холмс в статье «Возвращение к чертежам» в 1993 году*.

Это откровенное для либерала (и банальное для марксиста) признание кратко объясняет, почему экономические элиты в постсоветской России не просто не могут быть агентами прогрессивных изменений, но всегда будут сопротивляться демократическому переучреждению государства, хоть с Путиным, хоть после него.

*русский перевод: Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 1993. №1(2). С.27.

В продолжение последней мысли из этого поста.

На днях закончил читать книгу Харви Мансфилда «Taming the Prince: The Ambivalence of Modern Executive Power» (1989), в которой он детально прослеживает зарождение и эволюцию современной концепции исполнительной власти (финальным воплощением каковой в его изложении является президент США). Оригинальным (и самым спорным) открытием Мансфилда является решающий вклад Макиавелли в изобретение современного, привычного нам понятия исполнительной власти, а также объяснение удивительного отсутствия такового в предшествующей политической мысли со времён Аристотеля.

Так вот Мансфилд в конце книги приходит к заключению о том, что отцы-основатели США намеренно не уточнили определение исполнительной власти, то есть это не баг, а фича. Таким образом они решили нерешаемую с точки зрения предшествующего им республиканизма задачу совмещения силы монархии и свободы республики.

Президент США, по Мансфилду, это доместифицированный Принц Макиавелли, который одновременно достаточно силён, чтобы принимать решения, не регламентированные законами, и достаточно слаб (ограничен), чтобы не стать узурпатором. Чтобы иметь достаточную манёвренность и гибкость исполнительная власть должна оставаться открытой, переизобретаемой каждым инкумбентом концепцией:

In the American Constitution the office of executive permits and encourages a continuing dispute about the nature of executive power.

Обратите внимание, как это расходится с ходовой либеральной фразой о хорошем разделении властей как предохранителе от тирании. На самом деле нет и не может быть теории исполнительной власти, с помощью которой её можно было бы правильно отделить от других ветвей. Эта ложная вера идёт от доктринёрства конституционного права, отказавшегося от истории своих идей. Поэтому (и по многим другим причинам) в будущем нельзя отдавать написание конституции юристам (хотя их технические компетенции и пригодятся).

Когда маркетплейс называют «народным», имеют в виду, что его услуги настолько широко востребованы в народе, что он врезается в наш культурный код. Примерно в том же смысле слова, например, водка это народный продукт, а 228 «народная статья».

Но дальше хозяйка «народного» маркетплейса добавляет к этому политический смысл: «WB — это вы». Тут «народное» уже звучит как общее благо, к которому нельзя относиться потребительски и взыскательно. «Народное» это наше, о нём надо заботиться вместе.

Это лукавство с очевидной целью, но оно высвечивает известное противоречие: «народный маркетплейс» на самом деле никакой не народный, а частный. Но как и любое мало-мальски крупное частное предприятие, он использует общественный характер труда, производства и потребления. Единственная цель его существования — прибыль частных лиц. Но для генерации этой прибыли он должен представлять себя как общественно полезное дело.

Известный способ снятия этого противоречия заключается в обобществлении компании. Если долго говорить людям, что «WB — это вы», то они могут начать воспринимать это всерьёз. Но возможно ли обобществить маркетплейс?

Как я уже писал, маркетплейсы выполняют важнейшую идеологическую функцию создания иллюзии благополучия за счёт товарного изобилия. Они возбуждают в нас желание (которое на самом деле не наше) и тут же дают удовлетворить его за дёшево или в кредит.

Обобществление предполагает отказ от этой функции. И у меня есть большие сомнения, что без неё маркетплейс как таковой имеет какой-то смысл и полезность.

Тем не менее «народный маркетплейс — народу» или «WB — это мы» в будущем могут стать хорошими демократическими лозунгами.