ДМИТРИЙ МИТРОХИН В РУССКОМ МУЗЕЕ

Завтра последний день работы выставки графики Дмитрия Митрохина (1883—1973) в Михайловском замке (ГРМ). Выставка шла всего месяц, прошелестела незаметно, и, если бы не посты коллег дней десять назад, я бы — к стыду своему — пропустил ее.

Между тем, петербургская графика XX века — настолько особенное явление, питавшееся разнообразными истоками, что любое ее представление такого рода — событие для тех, кто понимает (в воскресный день народ был, и было видно, что многие из прошедших через лабиринт замка целенаправленно направлялись к Митрохину).

Начало выставки на автомате воспринимаешь на фоне большого шоу про Бенуа в питерском Манеже. Видно, что молодой Митрохин, своевременно сбежавший из Московского училища живописи, ваяния и зодчества в Строгановку, где его прирожденная склонность к рисунку и гравюре культивировалась и дисциплинировалась, сразу усвоил мирискусническую культуру графики. Бенуа или Сомову приходилось отталкиваться от условного Каразина, а вот Митрохин, как и, к примеру, Сергей Чехонин и Георгий Нарбут, стали вторым поколением «Мира искусства», которое уже не разменивалось на живопись, а технично и цепко осваивало графику как специфический язык и совершенствовало различные ее техники.

В первом зале эта мирискусничекская родословная видна невооруженным глазом: книжная графика Митрохина трогательна в своих «сомовских» интонациях, нарочитом «изяществе», и даже уже публиковавшаяся в этом канале «красная» азбука — все еще вполне мирискусническая (как и замечательная «Украïнська абетка» Нарбута, 1917). И там же понятно, что этот язык начисто был неприспособлен для визуального осмысления катастрофической современности (обложка сборника «В годы войны»).

На выставке хорошо видно, как «взрослеет» взгляд Митрохина в 1920‑е годы. Остается мирискуснический навык делания книги — обложки и иллюстрации, созвучные «духу» текста. А с занятиями офортом приходит уверенность линии и штриха.

Об этом я напишу еще, а пока отмечу особо работы Митрохина, созданные после войны, когда он покинул Ленинград, где был совершенно свой в Русском музее или Эрмитаже с его грандиозным графическим собранием, и переселился в Москву, где жил уединенно и рисовал то, что приносили друзья и гости: цветы, плоды, воблу, наконец, пузырьки с лекарствами. Это были взгляд человека, знавшего старых немцев и новых французов, и уверенная рука гравера, «режущая» теперь не медную доску штихелем, а бумагу цветным карандашом.

Первая картинка здесь — портрет Дмитрия Исидоровича Митрохина работы другого замечательного петербуржца-графика, Всеволода Владимировича Воинова (1924, ксилография). На заднем плане не мраморная Венера, а фарфоровая статуэтка «Обнаженная с шалью» (1909‑15) работы жены Митрохина, Александры (Алисы) Яковлевны Брускетти (ее пластика выставлена в одном из залов).

(продолжение следует)