Вслед посту Ильи про рококо. Я открыл для себя Антуана Ватто в старшей школе благодаря его самому большому поклоннику среди русских — Георгию Иванову, «последнему петербургскому поэту», ученику Гумилева и главному автору моей юности.
В меланхолические вечера,
Когда прозрачны краски увяданья
Как разрисованные веера,
Вы раскрываетесь, воспоминанья.
Деревья жалобно шумят, луна
Напоминает бледный диск камеи,
И эхо повторяет имена
Елизаветы или Саломеи.
И снова землю я люблю за то,
Что так торжественны лучи заката,
Что легкой кистью Антуан Ватто
Коснулся сердца моего когда-то.
Надо сказать, тогда я Ватто совсем не оценил. Конечно, помешал юношеский максимализм, но не только он: Иванов все-таки стал гением только уже в эмиграции, и далеко не сразу, а его ранние «галантные» стихи — в отличие от поздних и особенно предсмертных — я ценил очень умеренно, включая и сборник «Отплытие на остров Цитеру», названный по картине Ватто. За что поэт любил художника, мне тогда было трудно понять — да и не очень интересно; это сейчас я могу прочертить в голове линию от Ватто к идеям мирискусников, а от них — к «Аполлону» и Гумилеву, ну и к Кузмину.
Впрочем, и у позднего Иванова есть Ватто — в качестве воспоминания, и это отменные стихи; не знаю, насколько адекватные гению рококо — может быть это, как сказал бы сам Иванов, «портрет без сходства», — но зато уже стопроцентно ивановские:
Потеряв даже в прошлое веру,
Став ни это, мой друг, и ни то, —
Уплываем теперь на Цитеру
В синеватом сияньи Ватто...
Грусть любуется лунным пейзажем,
Смерть, как парус, шумит за кормой...
...Никому ни о чем не расскажем,
Никогда не вернемся домой.
И, конечно:
Почти не видно человека среди сиянья и шелков —
Галантнейший художник века, галантнейшего из веков.
Гармония? Очарованье? Разуверенье? Все не то.
Никто не подыскал названья прозрачной прелести Ватто.
Как роза вянущая в вазе (зачем Господь ее сорвал?),
Как русский Демон на Кавказе, он в Валансьене тосковал...