Забег в ластах

Историческая реконструкция отношений Ницше с немецким идеализмом.

Если собрать все, что Ницше пишет об аскезах, отказах, дисциплине и самоограничении, получается клиническая противоречивая картина.

Он то язвительно топчется на аскетах, то противопоставляет свою диету и отказ от вина любителям вкусно поесть из немецкого философского кружка и выводит весь немецкий идеализм из их пищеварения. 😳✋

«…становится понятным происхождение немецкого Духа — из расстроенного кишечника… Немецкий Дух есть несварение, он ни с чем не справляется».

Дальше он огульно бросается на пиво и клянет всю «пивную» философию Германии. Если не знать его биографию, можно подумать, что жена силой заставила его кодироваться, а гастроэнтеролог навсегда лишил его котлет.🧐

Аскетический идеал Ницше определяет как сопротивление самой жизни. А вот образ, которым принято наделять философа, он видит иначе. Отказ от семьи, брака, бедность, безразличие к светской жизни, удовольствиям и развлечениям — все это не намеренная аскеза для философа, а естественное следствие жизни большого мыслителя.

Условно: я пропускаю обед, так как читаю интересную книгу и не могу оторваться. То есть я не отказываюсь от обеда во имя нравственного самосовершенствования, очищения или пресловутой лучшей версии себя. Просто в этот момент интерес оказался сильнее голода. Здесь это побочное следствие того, чем я занята.

Назовем это первым критерием — функциональностью: отказ либо требуется самой деятельностью, либо естественно из нее вытекает.
Функциональный отказ по Ницше — НОРМ. А вот если отказ становится ценностью сам по себе и средство превращается в достоинство, то это уже — СТРЁМ.

«Я не пью, потому что после алкоголя чувствую себя хуже». Все! Я не пью. Это констатация.
А вот «Я не пью, потому что мне не нужно травить себя алкоголем, чтобы расслабиться» — это уже подразумевает, что есть те, кому нужен алкоголь, чтобы расслабиться. Тут я прокладываю границу между «мной» и вот этими «ними». Это уже манифест: я не такой, как они!

«Я покупаю мало вещей, потому что мне не нужно много». Или: «Мне не нужно бесконечное потребление, чтобы заполнять внутреннюю пустоту». Здесь уже есть потребитель, весь такой зависимый, пустой, неосознанный, а есть я, которая все это раскусила.

Отказ или дисциплина в этих примерах становятся ценностью сами по себе, самостоятельным знаком, такой медалькой на груди, которую человек гордо несет.

Ницше подобные способы удостоверять собственную ценность тоже рассматривал через тщеславие, «нетакусьское» стремление к отличию и актерство (Но подожди, Фридрих,: «Почему я так умен?» и «Почему я пишу такие хорошие книги?» в Ecce Homo — это актерство или самоинсценировка?). Тщеславие он вообще маркирует атавизмом, рефлексом раба. Много тысячелетий человеку ценность выдавали, и теперь вчерашний раб устало ищет подтверждения своей ценности в разных, порой неожиданных местах.

Ницше сам придерживается диеты, отказывается от алкоголя и объясняет это тем, что лучше так себя чувствует.
И вдруг заявляет:
«Спиртные напитки мне вредны; стакана вина или пива в день вполне достаточно, чтобы сделать мне из жизни “юдоль скорби”, — в Мюнхене живут мои антиподы». Что это? Снова иерархия?

Особенно люблю злободневную ницшеанскую иронию, не стареет никогда. Ницше об аскетическом идеале:

Прочтенная с какого-нибудь далекого созвездия, написанная заглавными буквами рукопись нашего земного существования, пожалуй, могла бы привести к заключению, что Земля, собственно говоря, настоящая аскетическая звезда, уголок огорченных, высокомерных и противных созданий, которые не могут избавиться от глубокой досады на самих себя, на Землю и всю жизнь и причиняют друг другу елико возможно более страданий из удовольствия причинять страдания – вероятно, их единственного удовольствия.

Ницше, «Генеалогия морали» трактат третий, § 11.

В «Генеалогии морали» Ницше вспоминает царя Вишвамитру. Он многое искажает и не раскрывает в этой истории, но оставлю прямую цитату:

«Напомню знаменитую историю царя Вишвамитры, который силою тысячелетних самоистязаний проникся таким чувством власти и доверием к себе, что вознамерился воздвигнуть новое небо…»

И дальше:

«…каждый, кто хоть однажды воздвигал “новое небо”, обретал надлежащие полномочия в собственном аду…»

Хочется рассмотреть его же пример в ракурсе сверхчеловека. Мне это видится разрушительным грандиозным желанием. Вдумайтесь: воздвигнуть собственное небо! Как будто настолько хочется быть больше, чем всЁ, чтобы убрать саму идею того, что ты откуда-то, часть чего-то и самому стать источником. Все равно что вдруг возыметь амбицию произвести на свет свою мать, чтобы застолбить за собой право собственного начала.

Думаю, идею сверхчеловека стоит воспринимать скорее как вектор. Но я попыталась такого предельного сверхчеловека представить, и у меня получился Дон Кихот. Сумасшедший идальго тоже строил собственное небо: дюжая крестьянка Альдонса превращалась у него в прекрасную Дульсинею, бритвенный таз — в шлем Мамбрина, а мельницы — в великанов. И ради этого он рисковал комфортом, спокойствием и здоровьем Санчо.

Если подумать, то в этом смысле концепт сверхчеловека выходит даже опасным. Видимо, на пути ко всему сверхчеловеческому как-то очень легко забыть, что тобой же выдуманные великаны — это просто мельницы, а любые твои ценности и смыслы — субъективные конструкты. И неважно, вычитал ты их в важной книжке, скомпилировал или выдумал сам.

Мальчишки, играющие в войну во дворе, стреляют друг в друга из палок, аффективно вовлекаются в игру, злятся, радуются, спорят, расстраиваются из-за проигрыша и тем не менее не теряют «рамку». То есть они удерживают два регистра: реальность и символическое поле игры. К ужину вернуться все: и победители, и побежденные.

А Дон Кихот вместо одновременного удерживания реальности и символического поля вдруг оказывается плотно приклеенным к одному из полюсов, в данном случае к символическому. И мы получаем сумасшедшего.
Но слиться с полюсом реальности, редуцировав символическое, значит обесцветить жизнь. Не зря же Дон Кихот Алонсо Кихано, умирает спустя несколько дней после своего «душевного выздоровления».

В общем, «последний человек» не вызывает у меня симпатий, но и «сверхчеловек» как цель не годится. Разве что как один из полюсов для метамодерновой осцилляции, как крайняя точка размаха: последний человек ——— сверхчеловек. И постоянное колебание между.

Кажется, надо почаще вспоминать о своей жажде конечной формы.🧠

Но крайне сложно все время честно понимать собственные намерения. Помимо того, что нужно об этом помнить и все время себя спрашивать, еще и не всегда легко и просто получить честный ответ.

Где та линейка, по которой мне должно понимать, куда сегодня кренится мое начало? Обрадовался бы Ницше, глядя на мои выборы? ❤️Или я дрейфую к «самому презренному существу»?

Тут часто отвечают, что важно, из изобилия ты действуешь или из дефицита? Но эта формула тоже какая-то ненадежная. Потому что в каком-то смысле действие всегда из желания, а желание из дефицита, тут мне ближе Лакан, чем Делез.😎❗🤷‍♂️

Да и, положа руку на сердце, я не всегда сама знаю, из чего я действую (даже если уверена в обратном).

Предположим, перед нами ученый, создающий лекарство от рака. Можем ли мы сказать, что им движет? И не из дефицита ли он все это затеял?🧐

Вариантов много:

1. Он увлеченный ум, ничего не видит, не спит, не ест, решает эту задачку, при этом он может быть абсолютным мизантропом, поэтому не стоит так сразу приписывать ему добродетель и человеколюбие.

2. Он может хотеть спасти всех людей на планете, и тут друзья-психоаналитики скажут нам, что у него травма и он спасатель на максималках — вот вам и дефицит.

3. Он может делать все это ради банальной Нобелевской премии, потому что мама вырастила отменного нарцисса и с пяти лет визуализировала с ним, как он эту премию получает.

4. Рак забрал у него близкого человека, и он теперь ведет частную войну.

Ну и продолжать можно бесконечно. Суть в том, что всегда найдется дефицит, и уж точно не всегда будет просто вычленить собственный мотив.

И снова последний человек. (начало в предыдущих постах)

В «Так говорил Заратустра» Заратустра показывает толпе образ сверхчеловека. Это такой человек 2.0, который постоянно превосходит себя. Но толпе не нравится этот образ, она требует чего-то более понятного, комфортного. И тогда из отчаяния Заратустра бросает толпе противоположный образ «самого презренного существа» — последнего человека, в надежде, что толпа очнется.

Последний человек хочет немногого: чтобы жизнь была удобной, управляемой и желательно безболезненной. Ему лишь нужен покой и прочее человеческое счастье. Комфорт становится для него высшей мерой всего.

Последнему человеку не нужен риск (разве что ради большего комфорта). В нем больше нет напряжения предельной энергии. Ему больше недоступен масштаб трагедии и величия.

«Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех».

🧠🧠🧠

И толпе понравился этот образ. «Дай нам этого последнего человека», — кричит толпа.

Ницше, по сути, клеймит мещанство своего времени( и не только) с его ограниченным горизонтом частного благополучия, достатком, приличиями, безопасностью и подозрительностью ко всему трагическому, великому, рискованному. Он язвительно связывает счастье последнего человека с благополучием: «Мы нашли счастье», — говорят последние люди и моргают.

Пожалуй, всяческий гедонизм — одна из центральных движущих сил и нашего времени. И вся наша пчелиная активность зачастую подчинена именно ему.🤦‍♀️

И тут хочется спросить: что не так с комфортом? И чего этим философам от нас надо?🧠

Ницше, например, видит желанный идеал в сверхчеловеке. Такой человек больше не нуждается во внешних опорах и подтверждениях. Он не подчиняется большим конструктам смыслов, теперь он создает ценности и смыслы сам. Ему чужды, а иногда и вовсе отвратительны слова «спокойствие», «комфорт», «счастье» как нечто пустое и бессмысленное.

Но он и не аскет. Ницше вообще аскезы строго разделял по намерениям. И условный отказ от греховных наслаждений или от сахара в пользу упругой попы он бы сверхчеловеческим качеством не засчитал. Сверхчеловек не стремится к страданию ради страданий, но и повсеместному благополучию служить отказывается.

Если последний человек все время спрашивает: «Как жить приятнее и спокойнее?»

То сверхчеловек без устали вопрошает: «Что делает жизнь достойной утверждения?»

В качестве выхода из спирали самооптимизации Хан предлагает другой способ жить — чаще созерцать, ничего не делать, вернуть себе способность к бездействию, тишине и паузе.

Вообще-то я задумывала обзор на работы Хана, в качестве иллюстрации «при чем тут капитализм». Но очень уж хочется здесь с Ханом громко не согласиться. Слишком много у меня к нему вопросиков. Например, как описанный Ханом субъект, неспособный НЕ инструментализировать себя и мир, должен оказаться способным к неиструментальому созерцанию?

Предлагать человеку, в условиях прекарности, то есть живущему в окружении экономической нестабильности, войн, техноскачков и постоянно меняющегося мира, квиетизм — поменьше сопротивляться и преообразовывать мир и себя, побольше сидеть, созерцать и ничего не делать— так же негуманно, как предложить расслабиться и мыслить позитивно человеку в клинической депрессии.
Не-воз-мож-но.🧐😎

Кроме всего прочего, здесь просачивается довольно дерзкая ирония. Хан своим диагнозом современности попадает в яблочко в ту самую рыночную логику, которую критикует: его книги становятся продуктом для субъекта, занятого постоянной работой над собой. Рынок гениально предметизирует нашу тревогу, придает ей форму: «Тебе тревожно, потому что ты недостаточно квалифицирован, вот тебе курс». Когда тревога снова возвращается( а она всегда возвращается), у рынка уже готов ответ: «Дело не в квалификации, а в здоровье, вот биохакинг». Потом: «Ты просто потерял связь с собой, держи ретрит». Тревога вернулась снова? «Проблема в обществе достижений, вот книга Хана». И так бесконечно, любая неосознанная боль становится товаром. И даже критика капиталистической петли становится товаром внутри самой этой петли.

Собственно, то же самое происходит и с предложенным им выходом через созерцание и безделье. Человек общества достижений обладает уникальной способностью превратить в достижение что угодно. Ну прям вообще что угодно.

Вчера он масштабировал скиллы и прочие навыки, учился быть максимально эффективным, сегодня он едет на ретрит, практикует slow living, слушает птиц, становится друидом на ферме, делает digital detox раз в неделю и отчитывается об этом в соцсетях, короче, учится ничего не делать лучше всех.

Изменилась ли структура?

По сути, меняется лишь чек-лист для зеленых галочек. Раньше галочки стояли напротив марафона и прочих достижений, а сегодня напротив: «осознанно провел выходные без телефона». Рынок рекуперируется мгновенно и подхватывает новые тренды достигаторов. Как грибы после дождя множатся ретриты, баланс-программы, mindfulness, специальные пространства для тишины и так далее. Et voilà : новомодный отказ от гонки достижений продается в упаковке нового образа жизни.

Тут вспоминается широко известная фраза: если у вас есть только молоток, любая проблема будет казаться гвоздем. В нашем случае можно сказать так: если внутри вас зияет дыра, все вокруг будет казаться пробкой.😱

Что совсем этим делать? Философы в основном только обзываются. Например, Бён-Чхоль Хан, немецкий философ корейского происхождения, называет человека свободным рабом и винит во всем капитализм. Человека больше не нужно подавлять извне, он живет под внутренней тиранией постоянного саморазвития, реализации и счастья. На смену дисциплинарному обществу🧐 приходит общество достижений и самоэксплуатации.

Если продолжать логику Хана, такой субъект больше не умеет останавливаться, он не способен выдерживать пустоту, неопределенность и не может просто созерцать. Гиперфункциональный субъект общества достижений бесконечно занят собой, продуктивностью, оптимизацией, поддержанием ментального здоровья, заглушает тревогу и внутреннюю пустоту вечной гонкой за лучшей версией себя.

Отдых больше не отдых. Это время для восстановления ресурсов: нужно вернуть энергию, улучшить сон, восстановить нервную систему, снизить стресс и повысить концентрацию. Просто лежать и смотреть в потолок как-то уж подозрительно непродуктивно. И даже изначально глубинная терапия становится средством быстрой починки человека для возвращения к «нормальной жизни» в обществе потребления и достижений. Вот это изощренное насилие над собой, по Хану, человек наивно переживает как свободу.

В книге «Общество усталости» он описывает субъекта, истощенного постоянной необходимостью превращаться в лучшую версию себя. Рынок обнаруживает, что свободный человек производительнее раба и в помощь ему создает идеальную систему самоэксплуатации со всем необходимым (курсы, БАДы, гаджеты, техники восстановления и почего). Все это обещает немного больше контроля, немного больше безопасности, немного больше определенности, немного больше успеха.

И человек застревает в капиталистической петле потребления возможностей.🏃‍♂️‍➡️

С одной стороны, это как будто лучше, чем лежать, страдать и курить как декаденты.

И все же продуктивный, позитивный и деятельный человек не преодолел тревогу, а лишь отчаянно перебирает ластами функциональности, надеясь избыть неизбывное.🏃‍♂️‍➡️

Современность превратила головокружительное Ничто в рыночную нишу и дарит надежду на достижимость всеобъемлющего счастья. Ничто постоянно нашептывает человеку две неприятные мысли: ты смертен ( а «иногда внезапно смертен») и мир не гарантирован. Но современность поддерживает ощущение, что это лишь временная неприятность, которую можно устранить, если подобрать правильный продукт, метод или практику. Нужно купировать любой симптом тревоги для поддержания среднего уровня счастья.

За этими обещаниями угадываются самые сладкие, но невозможные грезы человечества: бессмертие и полный контроль.

Что ж, хороший маркетинг.

Кристиан Бейл, «Американский психопат» (2000). Morning routine Патрика Бейтмана. Кажется, Патрик забыл нанести SPF.

Если с декадансом все понятно, то нужно наконец вывести едкий портрет тревоги ( другого нет) нашего времени. И у меня вышло совсем другое лицо.

Субъект позднего капитализма бегает утром, ест белок, читает нон-фикшн, носит Whoop или Oura Ring, ходит на терапию, инвестирует, пьет БАДы, вовремя делает чекапы, прокачивает soft skills, фильтрует дофамин, оптимизирует сон.

Видимо, мы вновь отчаянно пытаемся изгнать тревогу и меланхолию гимнастикой и диетой.

В противовес декаденту современный субъект активен, позитивен и продуктивен. Любой экзистенциальный вопрос в мгновение превращается в техническую задачу: мне плохо, значит, со мной что-то не так, значит, нужно немедленно это исправить. Внутренний дискомфорт становится маркером плохого самоуправления.

Бурже в 1883 году строит теорию декаданса, определяет Бодлера как предтечу. Бодлер одним из первых начинает жонглировать старым термином. До Бодлера декаданс — слово скорее ругательное, расхожее клеймо критиков для современной литературы (испорченная, выродившаяся). Бодлер, напротив, говорит, что поздний язык не испорченный, а созревший, способный видеть больше, и тем самым переводит декаданс в плюс.

Вместе с ним он оживляет еще одно яркое слово — сплин. Spleen означает селезенку — орган, который в гуморальной теории считался связанным с melaina cholē, черной желчью, вызывающей меланхолию В Англии 18 века слово закрепляется в значении «хандра». Там оно было почти национальным диагнозом: тоска, отвращение к жизни, склонность к самоубийству, объясняемые климатом, сыростью и достатком.

В русский язык слово приходит оттуда же и даже раньше Бодлера — у Пушкина, в «Евгении Онегине»:

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.

Пушкин через несколько строчек филигранно проводит состояние через три регистра: сначала недуг — диагноз, потом английский сплин — как заимствованная мода, и потом русское слово «хандра» — как описание бытового переживания, известного каждому.

Бодлер, делает сплин не просто хандрой и тоской, у него это тяжелое, давящее, почти физическое состояние, описанное через низкое небо, сырость, тюрьму, — и, что важно, беспредметное: не тоска по чему-то, а тоска ни по чему. Ну уж очень похоже на нашу тревогу.

На фото Шарль Бодлер.

В конце XIX века меланхолия, которую лелеяли поэты и художники, находит продолжение в декадансе. Загадочный и манящий субъект декаданса близок к разложению, но к какому-то возвышенному. Внутренняя усталость, утонченная болезненность, тревога и ощущение культурного распада становятся уже не просто состояниями, а почти эстетическим идеалом мыслящего человека.

Декадент признает распад: он носит тревогу гордо и открыто, позволяя себе меланхолию, бесполезность и бессилие. Мир распадается. Декадент, не противясь, распадается вместе с ним. У тревоги появляется культурная физиономия: бессонница, потухший взгляд, тусклая кожа, опущенные плечи, вечно обреченная задумчивость, кофе и сигарета.

На фото Оскар Уайльд — постер-бой декаданса.

Фото Наполеона Сарони, 1882 год.

И тут, конечно, нужно рассмотреть картину гениального мем-мейкера Средневековья Иеронима Босха. Называется она «Извлечение камня глупости», хранится в музее Прадо в Мадриде.

На картине бродячий лекарь извлекает из головы пациента камень глупости. В надписи, идущей по золотому ободу вокруг сцены, пациент называет себя Луббертом Дасом и просит поскорее вырезать камень глупости. В нидерландской культуре это условное имя простака, такой Иван-дурак. Что ж, спрос на быстрое овладение умом и избавление от глупости с тех пор никуда не делся. А спрос, как известно, рождает предложение: целители шарлатаны всегда найдутся.

Вся сцена устроена как маленький театр абсурда: монах своим присутствием и речами придает происходящему видимость порядка и законности; монахиня носит книгу на голове, будто знанием можно овладеть через простое физическое соприкосновение с ним; ну а лекарь надел вместо шапки перевернутую воронку — знак обмана и ложной мудрости.

Получается такая идеальная замкнутая система глупости: дурак просит другого дурака избавить его от глупости за деньги, а остальные дураки подтверждают своим присутствием, что все происходящее совершенно разумно. В общем, глупость пытается излечить саму себя и от этого только воспроизводится.

Сама сцена вписана в круг, напоминающий зеркало. В этом исследователи усматривают иронию Босха и над нами, зрителями: мы смотрим в зеркало человеческой глупости, но узнавать себя не торопимся, предпочитая удовольствие от того, что считаем себя умнее изображенных.

Сам Хайдеггер отказывается от идеи окончательного спасения от тревоги.

Тревога для него неизбывна, потому что безосновность — не историческая поломка мира, не обмельчание эпохи, а фундаментальная структура человеческого бытия. Подлинное существование,по Хайдеггеру, подразумевает способность выдерживать неутешительное Ничто и собственное, ни в чем не укорененное существование.

А человек постоянно уносит ноги от слегка просочившейся тревоги, всеми силами избегает встречи с Ничто, растворяясь в повседневности и коллективном das Man — существовании как все. Поэтому тревога редко переживается напрямую. Культура беспрестанно предлагает новые способы обезвредить ее: заглушить шумом повседневности, активностью, продуктивностью, функциональностью.

Сама жажда окончательной опоры и порождает бесконечный цикл разочарований: человек вновь и вновь пытается спрятаться от открытости бытия внутри очередной системы, идеологии или символического порядка. А после их неизбежного распада снова переживает нигилистическое опустошение.

Но, что если тревога — тончайший орган восприятия взрослой психики, то не станет ли субъект, начисто от нее избавленный, экзистенциальным инвалидом?

В теле это очевидно: жить без комфорта можно, без чувствительности — нет. Человек, лишенный боли и осязания, не счастливее нас, он попросту отрезан от собственного тела. Он не замечает ожога и не чувствует раны, потому что потерял контакт с реальностью самого себя. Рана растет до смертельной, а он этого не чувствует, он отрезан от тела, которое гибнет

Возможно, тревога относится к сознанию так же, как чувствительность к телу. Она не предупреждает о конкретной угрозе; она держит нас в контакте с тем, что будущее не гарантировано, жизнь хрупка, а реальность всегда больше наших планов и прогнозов.

Обезболить тревогу ради стерильного комфорта — вовсе не обрести покой, а ослепнуть, потерять способность быть в контакте с непрерывно ускользающей реальностью.