Он вертел головой вслед за рассказчиком, иногда вставлял короткие комментарии вроде «говорящий енот? серьёзно?» или «Человек-факел и металлические костюмы — это звучит как начало плохого анекдота», но в основном просто слушал.

И когда Питер наконец вернулся в кресло, Скотт долго молчал, глядя куда-то в сторону, и на его лице было то выражение, которое появляется, когда человек вдруг понимает что-то очень важное, но не спешит этим делиться.

— Знаешь, — сказал он наконец, и его голос звучал тише обычного, — я тут подумал. Насчёт твоего предложения. Об отпуске. — Он постучал пальцами по столу, словно отбивая какой-то сложный ритм. — Может быть, ты прав. Может быть, мне действительно нужно научиться... дышать. Просто дышать, не думая о том, кто сейчас нуждается в спасении. И если я когда-нибудь решусь на это, — он поднял взгляд, и в нём мелькнуло что-то озорное, такое редкое для него, что это выглядело почти как мутация, — ты поедешь со мной. Как мой личный консультант по вопросам безответственного веселья. Будешь показывать мне, как нужно правильно отрываться, когда тебе за... ну, скажем так, когда ты уже не студент.

Он усмехнулся, представив эту картину, и вдруг его лицо стало совсем молодым — без той тяжёлой складки между бровями, которая появлялась от постоянного напряжения.

— А что касается Логана... — он откинулся в кресле, и его голос снова обрёл привычную твёрдость, но где-то на дне всё ещё плескалось то самое тепло, которое он так старательно прятал. — Ты прав. Он переживёт эту школу. И всех нас. У него есть для этого всё необходимое: регенерация, когти и невероятная способность ворчать на протяжении нескольких столетий. Но знаешь что? — он наклонился вперёд, понижая голос до конспиративного шёпота. — Я думаю, именно поэтому он и остаётся. Не потому, что мы ему нужны. А потому, что ему некуда больше идти. Или, может быть, потому что мы — единственные люди, которые могут вынести его ворчание дольше пяти минут. Это, знаешь ли, тоже своего родня. Когда ты можешь послать человека к чёрту, а он всё равно возвращается с тремя банками кленового сиропа из Канады.

Он замолчал, и в тишине кабинета вдруг стало очень тихо — не той давящей тишиной, которая бывает перед боем, а той, уютной, какая бывает в доме, где все наконец собрались вместе.

— Слушай, Питер, — сказал он, и его голос вдруг стал совсем простым, без всяких командирских ноток. — Спасибо. За то, что вернулся. За то, что привёз Роуг. За то, что даже в прошлом умудрился не натворить дел, которые мне пришлось бы разгребать. И за то, что напомнил мне, что иногда можно просто... сидеть и пить чай. Или газировку. Или что там у тебя в кружке в четвёртый раз за полчаса.

Он поднял свою пустую кружку, словно чокаясь с чем-то невидимым, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую показывал так редко, что она казалась драгоценной.