Во-вторых, потому что никто не способен за то же время устроить хаос в столовой, выиграть в приставку у Курта и съесть недельный запас десертов. А в-третьих…

Он замолчал, подбирая слова, и на его лице вдруг проступило что-то неожиданно открытое — то, что он обычно прятал за визором и командирским тоном.

— В-третьих, я уже привык. К шуму. К жвачке на моих документах. К тому, что в моём кабинете вечно пахнет шоколадом и кто-то переставляет все предметы на столе, просто чтобы доказать, что может. Так что нет, Питер. Переживать не о чем. Команда — это не про замену. Это про то, что даже когда кто-то пропадает во времени, его место всё равно остаётся за ним. Просто потому, что никто другой не сможет стоять на нём так же громко и неудобно.

Он чокнулся с ним кружкой, и звон фарфора в тишине кабинета прозвучал почти торжественно — как маленький ритуал возвращения.

А потом Питер заговорил о пиратском образе, и Скотт замер. На его лице появилось то самое выражение, которое студенты школы называли «лицо Скотта, когда он придумывает новое наказание». Но в этот раз в нём не было угрозы — только тщательно скрываемое веселье, которое он отказывался выпускать наружу слишком явно.

— Попугая, значит, — медленно произнёс он, и его голос звучал ровно, но в уголках губ уже пряталась предательская улыбка. — И треуголку. И красные очки, которые, как ты, вероятно, забыл, не снимаются, потому что иначе я случайно прожгу дыру в историческом событии, и тогда никакой Марти Макфлай не исправит хронологию.

Он откинулся в кресле, сложив руки на груди, и в его позе вдруг проступило что-то почти расслабленное — настолько расслабленное, насколько вообще мог быть расслаблен человек, который носит на глазах смертоносное оружие и командует отрядом мутантов в мире, который не всегда их принимает.

— Знаешь, что самое смешное? — он наклонился вперёд, понижая голос до конспиративного шёпота. — Когда я был маленьким, до того как… ну, до всего этого, я хотел быть капитаном корабля. Не пиратом, нет. Исследователем. Карты, компас, бескрайний океан, никаких телепатов, которые лезут в голову, и никаких политиков, которые решают, кто достоин жить, а кто нет. Просто небо, вода и чувство, что ты сам решаешь, куда плыть.

Он замолчал, и в этом молчании было что-то неожиданно уязвимое — как будто он случайно сдвинул визор чуть выше, показывая то, что обычно скрывал за командирским голосом и идеально отглаженной формой.

— Так что, если честно, — продолжил он, и его голос снова обрёл привычную твёрдость, но где-то в глубине всё ещё теплилась та детская мечта, — пиратский образ меня не пугает. Пугает, что ты, с твоей скоростью и любовью к спонтанным решениям, можешь решить, что раз уж я в прошлом, то можно и остаться. И тогда Чарльзу придётся объяснять Конгрессу, почему лидер «Людей Икс» теперь бороздит Карибское море в поисках сокровищ, а школа осталась без самого ответственного человека в радиусе ста километров.

Он поднял пустую кружку, словно подводя итог, и в его голосе зазвучала та самая нотка, которая делала его Скоттом Саммерсом — лидером, старшим братом и человеком, который привык держать всё под контролем, даже когда этот контроль был таким же призрачным, как утренний туман над озером.

— Но раз ты предлагаешь… — он позволил себе улыбнуться, и это была не дежурная улыбка командира, а что-то настоящее, почти мальчишеское. — В следующий раз, когда откроется портал во времени, я сам тебя поймаю. И мы посмотрим, кто из нас будет выглядеть смешнее в треуголке. Только предупреждаю: я серьёзно отношусь к ролям. Если уж играть капитана, то капитана. А значит, тебе придётся быть моим юнгой. И я буду иметь полное право заставлять тебя драить палубу. С твоей скоростью это займёт секунд тридцать. Но удовольствия — на всю жизнь.

Он поставил кружку на стол, и в этом движении было что-то окончательное, словно они только что заключили негласное соглашение — не о путешествиях во времени, конечно, а о чём-то более важном. О том, что даже когда кто-то пропадает в прошлом, его всегда ждут в настоящем.