Демидовский экспресс 1 Монтажник-газосварщик, что вверху приваривал и ладил слово пермь конверторной дугой к вокзальной высоте, теперь вне списков за гражданской полосой за сборным пунктом; развороченным нутром во рву приманивает снежных мотыльков, фосфоресцирует, подсвечивая мрак развёрстой полостью; чтоб сукровичный свет сочился из последних сил, едва мерцал от псарной пустоши и травленых казарм до размозжённого череповца. 2 Там каждый двор и коксогазовый квартал причислен к предписаньям от руки цепных конвойных списков; за углом в присяжном сквере против горсуда садовопарковая гипсовая мать в кругу троих безносых сорванцов лежит с отбитой головой и с кляузой во рту, зажатой в челюсти, чтоб выродков загнать по терминалу за холодный прайс кого в тюрьму, кого под молотки, кого в легаво-мародерские полки, чтобы по ябеде проворный рекрутёр всех на полуторке как лом доставил поутру дрожащим трактом в заболоченный лесок; сухой огонь в ветвях хрустит как скорлупа, чадит фанерный бронетранспортер, и всё проиграно давно, лишь на ветру кружит вербовочного баннера кусок вокруг поваленного черного столба
Что охранник "Ленты" сделал с моей сестрой? Называет себя её именем, весь в гриме, живот огурцом. С головой укрывшись громоздится сапун-горой. В выгребной яме я видела голову вниз лицом. Он держит под платьем живого пса, мою руку кладет на живот. Говорит: – Смотри как шевелитса! - Будто это не пёс, а плод. Не той рукой отрезает хлеб, не так подносит кусок ко рту. На запястье странный ножевой след выдаёт за след от манту А то не видно, с ножа это иль с иглы. Все списки струпьев, все коды оспин и язв хранят серые полосы просроченной пастилы, русских пятиэтажек панельный ряд, там где карнизному голубю из окна подожгли крыло. В бетонную картотеку много чего вошло. Все провода, все лезвия, режущее стекло, пьяные отцовские гаражи, тёмные раздевалки, последние этажи, вся их вороватая и подлая жуть. Там же записан весь стыдный гон, запретный вокабуляр, на учёте все красные метки в зарыбленных дневниках. Сухо выдвинут ящик, вытащат формуляр c прописью птичьих перьев, пепла, трупов на чердаках. Если во всех бетонных кварталах страны разыскать панель с кнопкой "экстренный выход", то откроется вход в другие схемы, где всё конкретней, точней надо лишь подобрать пароль, отыскать к ней код.
Там под катом все фото, все видео, нет ничего страшней. А подстрочник, субтитры, реплики всё темней, и странней, чем подлог и гендерный переход.
Внимание, дорогие зрители! Выставка коллажей "Прорва" продлена до 27 сентября (как минимум). Адрес тот же: СПб, книжный клуб "Фаренгейт", Кавалергардская 20 Заходите получить визуальное наслаждение!
Подруги все уже с колясками: одна хоть незамужняя, а разрешилась двойней. И только я хожу средь них напряжена – всё пристальней гляжу, всё непристойней на матерей с детьми и тех, кто на сносях, и стройности стыжусь, бесплодной худобы. Бездетный статус свой скрываю в соцсетях: мне стыдно полости пустой, порожней скорлупы. Кого спросить за всё – за мрак и хлеб сырой, за одинокое до дома дефиле, за бедного пальто унылый скучный крой и комья глины в подоле. Со смены шла вчера – трамвай вильнул хвостом – отправилась пешком. Впотьмах на полпути я набрала тяжёлой глины под мостом: хоть что-то я могу в подоле принести. С трудом, как погребённая живьём, я пробираюсь в непролазном киселе. Набилась глина в сапоги, в карманах глинозём. Срываюсь, падаю, ползу, как муха на стекле. Всю ночь трудилась я, как опытный гончар: слепила первенца себе из глины дармовой. Он – раскалён в печи до цвета кумача – корячился в корча́х, орал, как чумовой. В духовке корчилось и билось головой моё дитя в огнеупорное стекло. Не обошлось, увы, без травмы родовой – без травмы черепа височно-лобовой; никак без нейротравмы мозговой не обошлось. Но всем смертям назло малютка выжил мой. Спасибо, что живой. Вертляв, как будто в зад ему воткнули штырь, упрямый низкий лоб потвёрже кирпича. Лишь звуки издавал: ни слова, как немтырь, он с детства проявлял повадки палача. Пришли ко мне домой коллеги-продавцы. Склонившимся над ним он уши откусил. Фонтаном била кровь тогда, как из овцы, из управляющей. А он удары наносил чугунной головой, как мощной булавой, по комнате кружил, хлестала кровь из жил. От крови озверев, издав звериный вой, без сна и отдыха он всё кругом крушил. Итак, в мой дом вошло прокачанное зло: он насмерть сгрыз собак, всех кошек проглотил. А детскому врачу совсем не повезло: как пробку, мой сынок ей голову свинтил. Он брата моего – дошло и до родни – с балкона покидал – семнадцатый этаж – с женой, с двумя детьми. Они легли костьми, а он их пнув ногой, пошел и сжёг гараж с соседями внутри. На дым и дикий ор, на визг да на пожар сбежался весь район. Но сын не виноват. Я всем дала отпор. Бушует в пареньке сейчас тестостерон, а также озорство и юности задор.
Ведь дети – наше всё. Мне в жизни повезло: я мать. А кто не мать – тот социальный труп. Я верю, что добро преодолеет зло и что не пропадет мой скромный скорбный труд.
Марина видит в каждом встречном одного елисея. Он сам подстроил свои похороны и смерть. Это в его духе, хлюста, фарисея. Его имя склизко, как зельц и сельдь. Сельдь и зельц – елисея мать и отец. Сказались роднёй за поминальным столом. Сидят аршин проглотив, к скамье пригвоздив крестец. На обоих железный полиэстер коло́м. – Я видела елисея огромным слизнем; железнодорожным дизельным ревизором; на кассе вкусвилл он стоял, обезжизнен, до краев налит полостным раствором. Кто бы ни был, я знаю, что это он, а не камень, не птица, не банковский автомат! Он на меня наступает со всех сторон. Теперь меня устроит любой формат.
Он наполнит ее капилляры, череп, сосуды личным хладнокровным артериальным формальдегидом. Там, где стар и млад идет без связи, разутым, он ей станет подземным гидом. Всех построили, ведут пустырем. На рубероиде несут хоронить отцов. Марина ползет с тайным поводырем путем подземных слизней-скопцов. Проползёт и выйдет с той стороны другой стороны и другой страны.
Мать перед смертью шила кукол для финской лавки в Сортавала. Все страшные вообще, без лиц – по типу пугал. С таким она тогда стартапом стартовала. Но не успела сдать, сложила в угол и умерла. Не реализовала. Сестрица азбуки не знает толком и плохо ходит, а самой уже шестнадцать. Садится у окна, наружу смотрит волком, резинку на штанах ослобонив послабже. Нажрётся жирного с утра, что пузо виснет, и ну в окно лушпайками кидаться. Сама – ни за порог, всё время в доме киснет. И скучно ей, и некуда податься. Мне тоже всё давно достало до блевоты. От зэков и солдат себя блюдём, страхуем. Ни женихов, короче, ни работы. А мне-то не шестнадцать – двадцать с хуем. Я тоже занялась кустарщиной. Вручную карельский сарафан пошила сикось-накось. Ещё рубаху длинную ночную. Гляжу, а я ж дизайнерка однакось! Пусть косо-криво, раньше за такое башку бы на базаре оторвали. Теперь наоборот – за крафт бабло рекою. ещё бы жить хотя бы в Сортавале, а не в Хиитоле, где дизель, гарнизоны, и тролли с гоблинами прячутся в лесах. Ну пусть не тролли – просто зэки с зоны, без разницы – у всех одно в трусах. Я шмот гребу в баул. В лесу кукун загукал. И я беру с собой одну из страшных кукол без глаз. И помесь мешковины и полена я нарекаю, как сестру, Елена. Обратный путь короче, чем прямой, зато рисковей втрое. Три раза по пути домой за мною шли, а в третий сразу трое! Я чую за спиной смертельный лёд и смрад, из горла выблевать пытаюсь воробья – и вот через плечо бросаю я назад, не оборачиваясь, куклу из тряпья. И голова её катилась, как снаряд. Кровавая легла меж нами полынья. А вот теперь меня попробуй догони! Забор с колючками я вижу, КПП. В Хииттоле кругом отсутствуют огни. А вот и дом родной темнеет буквой П. Патрульный автозак мигает во дворе, а рядом скорая, и в тусклом фонаре, Вверх горлом, как наполненный сосуд, моей сестрицы голову несут. Свисает как ботва, к земле её каре. Картина Репина, короче «Страшный суд». Как зомби, заглянуть пытаюсь под брезент, к фургону крытому приблизившись с торца, я вижу тулово, с трудом раздвинув тент. Оно в руках сжимает куклу без лица – одну лишь голову – не куклу, а фрагмент. Ей только б всё ломать да портить – вот овца.
Отец учил писать стихи меня и старшую сестру, привёл домой для образца поэта-подмастерье. В итоге оба молодца и компаньона по перу, они нажрались, и к утру в бою скрестили перья. Чувак порезал ножиком сестры моей пальто, за это две мои сестры порезали его. Короче, поножовщиной закончилось лито. Ножи из шеи чувака торчали перьево́. Он птицей стал – я поняла, что это мой герой, когда он вылетел в окно, усугубив дестрой. Внизу, как жизни дно, чернел ноябрьский двор сырой. И я в чужую сторону пошла по Яндекс-карте на поиски своей сомнительной любви. Все ноги нежные, пиздец, стоптала до крови. Сносила я в пути до дыр три пары Dr. Martens. Его на скорой повезли, ножи торчали из него. Ищу – на Авангардной нет, метнулась в Джанелидзе. А в справочном я ссу спросить фамилию его: а вдруг там скажут, что он сдох – а я боюсь спалиться. Боюсь попасться санитарам, сторожам, и вверх иду, иду по длинным этажам, ищу и в операционной, и в палате; затем спускаюсь вниз, ползу по чёрно-белым рубежам, по чёрным маковым полям, по белым наркогаражам. Везде вокруг трава и снег в кровавой стекловате. Приметный птичий след в снегу привел меня туда, где ток из вен земли уходит в провода, а сток из век воды – в нечистые пруды. В хрущобе с диким зомбоящиком в углу старуха кучею тряпья сидела на полу. Я к ней и нанялась откапывать клады. Она на грязной кухне нелюдской залезла в вентиляционную дыру и птицу серую беспалою рукой, похожей на древесную кору, наружу выгребла и держит за крыло. Извёстка сыплется, крошится чёрный лед. И пахнет плесенью, и на пол натекло, и крылья мёртвые вразлёт.
Стихотворение "Вывер" из книги "Индюк" 2009 г. Иллюстрация Григория Ющенко Ставь огонь, если знаешь, цитата из какого трека использована в иллюстрации!
How can I read @yfnfif_hjvfyjdf without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for Утренник со свинцовым сахаром за щекой: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does Утренник со свинцовым сахаром за щекой have?
Утренник со свинцовым сахаром за щекой (@yfnfif_hjvfyjdf) has 64 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does Утренник со свинцовым сахаром за щекой know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
