͙⁺˚*•̩̩͙✩•̩̩͙*˚⁺‧͙⁺˚*•̩̩͙✩•̩̩͙*˚⁺‧͙⁺˚*•̩̩͙✩•̩̩͙*˚⁺‧͙
Поместье все обходили стороной. Говорили, что там живут призраки. Не упокоенные души, страдающие на этой земле.

И только его душа не страдала.

⠂⋆ ･

Ликс называл их безликими. Старыми маятниками или маяками и уходил в себя, когда они настигали его. Он поправлял вещи на высоких полках, вдыхал пыль, летящую в лицо. Он боялся провожать их взглядами и страшился оставить у себя в памяти на секунду дольше положенного. Если позволял — они оставались навсегда. Заостренные и колкие.

Воспоминания не давили сильно, пока осознание настоящего не накрывало его с головой.

Он не любил их.

— Я пришел навестить тебя, ты не рад?

Он всегда знал, о чём поговорить.

— Знаешь, тогда, на старых качелях во дворе, я не задумывался, что означают твои слова. Ты говорил про то, что люди как деревья. Я подумал, что будь деревом и меня срубили, я хотел бы чтобы из моих веток развели костер. Большущий и пышущий.

Феликс касается узора, вырезанного на дверцах платяного шкафа, и невольно вздрагивает.

— А помнишь, мы видели олененка, когда сбежали в лес, следом за твоим папой, это я помню. Славного такого, всего в белых пятнышках.

Он проводит хрупкими пальцами по кружевам на старой сорочке. Запястья совсем белые, прозрачные до жути. Если будешь такими закрываться от солнца — не помогут.

— Матушка давно не улыбалась. Я каждый вечер сажусь перед ней, но она только и делает, что прожигает меня взглядом, смотрит куда-то мимо и плачет. Не знаю, чем она опечалена, но, наверное, это что-то очень серьезное.

Мальчишка перекидывает ноги через подоконник, вытаскивает голову на свежий воздух. Совсем не боится высоты. Падать не так страшно. Умирать тоже.

— Тот олененок, — снова начинает он. — Был таким… таким хорошим. Он напоминал мне тебя. И глаза такие же. Широкие, любопытные и в последний момент испуганные. Почему же это?…

Феликс цепляет пальцами темные дубовые ставни. Старый дом кряхтел уже несколько веков, в его стенах призрачно били маятники, выцветшие портреты смотрели на тебя из-за своих рам. На пуховом одеяле сидел самый прекрасный, похожий на олененка мальчик. Джинни почему-то глядел с опаской. Хмурил брови и закусывал нижнюю губу, так, будто боялся сказать хоть слово.

— Ну вот и сейчас ты выглядишь, как испуганный олененок. Прям как тогда, — раздосадовано говорит Феликс, спрыгивая с подоконника на дубовые половицы.

Его изучают. Со странным трепетом, будто он сейчас исчезнет, с необъяснимой осторожностью считают ребра.

— Это ты? — Джинни спрашивает шепотом, еле дыша.

Феликс кивает. Кто же ещё, если не он?

— И ничего не помнишь? — спрашивают снова. Пододвигаются ближе к краю кровати. — Помнишь, что было тогда? После того, как мы увидели олененка?

Раньше, Феликса бы прошибло дрожью, но сейчас он просто пожимает плечами и цепляется взглядом за подсвечник, стоящий на тумбе рядом с кроватью.

— Я помню звук. Громкий и резкий. Это всё, — беспечно заявляет он, но почти сразу же добавляет. — А ещё голос твоего отца. Он что-то кричал. Помню, как ты держал меня за руку. Обычно мне тепло, но тогда вмиг стало так холодно…

Хёнджин вспоминает, как раскрасневшиеся от искренности щеки вмиг белеют. По щеке мальчика катиться слеза. Блестит на солнце и полыхает, будто огонек. Ликс замечает это и подбирается ближе. Садиться, поджимая ноги под себя, и стирает слезу с чужой щеки.

— Я скучаю, Ликс, — шепчет Хван, вздрагивая от мимолетного касания.

⠂⋆ ･

Феликс никогда не узнает, что ему посчастливилось встретить медную пулю вместо олененка. Никогда не узнает, что кричал отец Хвана, с ружьем наперевес. Никогда не узнает, что его гроб был тоже дубовым, совсем как подоконники в старом поместье. Не узнает, почему печалится матушка, и почему Джинни ронял хрустальные слезы.

Он будет навещать его каждый месяц, двадцать второго числа, а местные ещё долго будут шептаться о «живущих в поместье призраках».