1 .₊̣̇.ෆ˟̑*̑˚̑*̑˟̑ෆ.₊̣̇.ෆ˟̑*̑˚̑*̑˟̑ෆ.₊̣̇.ෆ˟̑*̑˚̑*̑˟̑ෆ.₊̣̇.Он всегда думал по-французски, говорил по-японски, а писал исключительно на английском. Он объяснял это принципом экономии времени, пространства и энергии.
Английский экономил бумагу и чернила, звуча кратко и понятно. Японский был его родным, поэтому описывать всё в самых ярких деталях получалось только на нём, а французский крутился на языке, хоть и мысленно, но приятно пощипывал и мурчал время от времени.
Он так же крутился на языке между нашими разговорами, когда «случайно» затыкал меня, отвлекая от ненужной болтовни, навязывая непринужденный привкус своих вишнёвых губ. Иногда мурлыкал, когда удавалось словить мимолетные лучики, столь не присущие нашей пасмурной погоде.
Мы познакомились этой осенью.
— Осеннее солнце самое теплое, - говорил он, вытягиваясь на белых одеялах. — Никогда не знаешь, когда увидишь его в следующий раз, если вообще увидишь, поэтому и жарит оно сильнее обычного, будто специально оставляет на коже напоминания о себе.
Осенью он раскрывался многограннее обычного, и я удивлялся, как у него это получается.
Весной он расцвел сакурой, и когда он звонко смеялся веснушки его прыгали по щекам, скулам и плечам. Я мог часами вырисовывать узоры на его коже, соединяя маленькие звездочки, боясь прикоснуться холодными пальцами чуть более навязчиво, чем стоило бы, но, думаю, для него это не имело значения.
Он никогда не считал меня навязчивым, хотя, наверное, стоило бы?
Если бы он сказал, что думает на самом деле, я бы не винил себя.
Если бы он описал меня самыми страшными словами, на том же французском, я бы не терялся в сомнениях и не искал в себе того, чего у меня нет.
Если бы вместо «Мы просто разные», он сказал: «Я ненавижу тебя» - я бы не искал в его словах подвоха.
Он сказал, что я не виноват.
Сказал и просто ушёл. Он оставил белые словари, между страницами которых я до сих пор нахожу засохшие цветочки, оставил холодные простыни, на которых прежде ловил солнечные лучи, оставил меня, без представления о будущем.