«Я не знаю, о чём писать».

Это как?

Я сижу в кафе напротив окна в пол и наблюдаю как пожилой дворник хромает к мусорному баку. Он из Азии. Кожа на смуглом лице натянута, морщины как будто слиплись и не дают свести оскаленный рот. Из рукава спецовки, слишком не по размеру большой, выглядывают скрюченные артритом пальцы. Этой же рукой он прижимает к поясу две метлы, которые скребут по асфальту следом. Его движения скупы и остры, мимика почти не угадывается, он похож на сломанного терминатора, запрограммированного на одну цель… какую? Почему он здесь? Зачем ему вставать в субботу в 4 утра, чтобы на чужбине мести мусор в 70 лет? У него кто-то есть? Кто о нём заботится? Или так сложилась судьба, что заботиться приходится ему? А почему в Питере, а не Москве? Ему много лет, он скорее всего служил в советской армии, и - может так быть - служил в Ленинграде? Как часто в то время, его подразделение отправили на стройку. Он копал канализацию напротив Мариинского театра, дружил с парнем из Грузии и дрался с якутом из соседней роты, хотя даже комбат не понимал, почему они не ладят. Однажды ночью лило. Расквашенная траншея затопила грязью театральную площадь. Самые отважные пешеходы перебегали её на цыпочках - всё равно по щиколотку утопая по коричневой жиже - остальные делали крюк до деревянных мостков. Но одна - в сарафане в горошек и белых босоножках - сомневалась: взгляд на часики на тонком ремешке - опаздывает, что ли? Пока другие солдаты ржали, он подошел и предложил: девушка, давай помогу. И перенес её на руках через всю площадь, под оценки прохожих и испуганный взгляд сержанта - что люди скажут? Скажут - ай молодец, мужчина - успокоил сержанта друг-грузин. А она сказала спасибо, улыбнулась и убежала. На другой день появилась снова и угостила мороженым. Сказала: мы будем часто видеться, я теперь тут работаю. И правда, виделись. Затем служба закончилась. Он вернулся к себе, она осталась. Они писали друг другу, он - с ошибками, а она - на открытках с фотографиями Ленинграда. Он звал её к себе, обещал показать Иссык-Куль и не находил слов, чтобы описать красоту гор, а она жаловалась на строгого худрука и ссылалась на подготовку к новому театральному сезону. Потом он женился. А потом не ответил на её письмо… Потом ему не ответил его армейский друг - вот кто умел объяснить, какие красивые горы! И вот теперь он вернулся. Семье сказал, что на заработки. Засветло он метет улицу на Гражданской, в семь выталкивает перегруженные баки на дорогу из дворов, а к десяти переодевается и спешит на Театральную площадь. Там берет мороженое в летнем кафе и усаживается на лавку под липой и - ждет. Все близкие знают, что он провел армейку в Ленинграде, наизусть выучили письма друга из Грузии, и как он сорвал ухо ременной бляхой пронырливому якуту. Но никто не знает, почему не Москва, а Санкт-Петербург.

Я смаргиваю, глотаю кофе и поднимаю глаза - вверх, подальше от дворника. На доме с фальшколоннами под гербовой лепниной дата: 1885. И я вижу булыжную мостовую, леса, которые разбирают нечесаные мужики с обветренными щеками, слышу стук молотков и шорох мастерков, домазывающих последние слои штукатурки на фасад, и ржание коней, которых ругающийся кучер розгами заставляет сдать назад. Из кареты выходит мужчина в шерстяной тройке, но с таким же обветренным лицом, как у строителей. Он оценивает затор, гладит лошадь по крупу, успокаивая, и достаёт из кареты длинные тубусы. Затем поворачивается на витрину, за которой я сижу и смотрит мне в глаза - это же Пржевальский! Он поправляет усы в отражение в стекле, одергивает галстук и отправляется пешком, ловко перескакивая через доски с гвоздями, тряпки, кучи щебня и лужи строительной смеси. Он только что вернулся из своей четвертой экспедиции, в которой прошел 8 тысяч километров - что ему два переулка до квартиры на своих двоих?

Официантка приносит счёт. Она чересчур вежливая со мной… почему? Она живчик, ей хорошо за тридцать. А что если…?