Из настоящего. 23.04.22

В первый день после январских каникул на подходе к офису я расплакалась. В детстве мама говорила, что если буду плакать на морозе, слезинки превратятся в бриллиантики. Наверное, это должно было отвлечь меня от слёз, но если бы это было правдой, я была бы самым крупным поставщиком бриллиантов. И всё-таки плакать на улице было холодно, и я забежала в офис и пронеслась на третий этаж, радуясь хотя бы тому, что никого по дороге не встретила.

Я отчётливо помнила, что год назад сказала: “Почему январские такие длинные, я бы лучше поработала!” Тогда мне всё было интересно, до всего хотелось дотянуться, всё написать. Сейчас я сидела перед экраном, скрюченная, обмотанная пледом, и пялилась на свою гугл-табличку. В декабре было то же самое. Десять дней между декабрём и нынешним моментом я провела, представляя себя здесь. Здесь и оказалась. У меня был Великий План: я хотела уволиться в апреле, чтобы свой любимый месяц – май! радостный, цветущий, солнечный – провести с собой, а летом уехать работать в лагерь. Теперь я сидела и думала, что до апреля просто не доживу. Я не понимала, как дожить хотя бы до вечера.

Я пересела от своего стола в кресло у стены. В кабинете были только Лера с Алиной, у остальных был отпуск. Я залипла в окно: мне очень нравился этот вид, розовый дом освещался солнцем с десяти утра и до самого вечера. Сейчас на нём тоже были солнечные лучи. Я смотрела, как они падают на ёлку в чужом окне, и мне снова хотелось плакать. Щиплющий нос и ком в горле были чем-то привычным вот здесь, в этом кабинете. Я жила с ними уже несколько месяцев.

Я смотрела на движение воздуха в форточке. Помню, как впервые заметила этот эффект: я была в школьном актовом зале, сидела на первом ряду, ближе к окну. Сидушка была обтянута красным бархатом, если залезть под неё пальцами, то наткнёшься на скобы степлера и край ткани. На сцене кто-то говорит, или поёт, или танцует – не важно, важно, что я вижу движение воздуха. Это захватывает. Я не могла отвести глаз. Ни в школе, ни в офисе.

Алина ела личи за своим столом, предлагала нам, но мы не хотели. В кабинете было тихо (у нас это редко бывало, на самом деле), поэтому звук упавшей косточки я услышала. Она покатилась от Алининого стола, прокатилась мимо Лизиного и остановилась у двери. Блестящая, удлинённая. Мне казалось, что Алина поднимает её несколько часов. Время теряло свою форму.

Я вернулась обратно за стол, но смотрела не на экран, а в окно. Здесь удобный подоконник, и я положила подбородок на скрещенные руки. Лера спросила: “Тебе не холодно?” Я холода не чувствовала. “Там хоть птицы есть?” Птиц не было. Меня здесь как будто бы тоже не было. Меня вообще нигде не было уже очень давно.

Через пятнадцать минут я вышла на улицу, чтобы позвонить Лене и спросить, насколько глупо уволиться прямо сейчас. Она не увидела ничего глупого. Спасибо, Лен.