Прохожу постепенную, но верную трансформацию себя в фаната Мэтта Джонсона. Хотя и понимаю, что мог сделать это давным-давно, т.к. если Nirvana The Band ещё как-то умудрилась проскочить мимо меня, то вот киношные достижения канадца были у меня на радаре буквально с его дебютного залпа.

Идеальный повод не только что-то сюда написать (в кои-то веки!), но и посвятить текст по The Dirties сегодняшнему имениннику.

*в тексте будут присутствовать небольшие спойлеры, так что будьте аккуратны*

В 2013 году Мэтт Джонсон ещё не стал главным канадским кинорежиссёром момента. Но уже тогда, подобно своему старшему товарищу-земляку, дедушке Кроненбергу, он продемонстрировал уникальное чувство времени — не через телесное, а через душевное, обнажив уязвимость и хрупкость миллениальской гик-ментальности.

Понимаю, почему некоторым мотив киномана, скатывающегося к особо тяжким преступлениям, может показаться оскорбительным или эксплуативным. Но в джонсоновской оптике — одновременно референтной чужому культурному коду и комментирующей его — исследование жизни в социуме как перформативного акта, лишённого искренности, парадоксальным образом подано искренне и вызывает неудобную узнаваемость. Особенно у тех, чьи школьные годы были непростыми.

Ведь The Dirties рассказывает страшную историю не о неготовности эскапистов влиться в общество с его непонятной и порой опасной динамикой, а об остром отрицании этой динамики как нормальной и справедливой. Разделяя обеспокоенность народным безразличием к буллингу, Джонсон логично искажает сквозь призму американской культуры разрушений картину канадской стабильности — той, что вроде бы исключает пост-колумбайновскую паранойю при виде тихого студента, обживающегося чертежами школы или разгуливающего по ней с подозрительно большой спортивной сумкой. Как бы намекая: система сама порождает такие прецеденты, и происходит это чаще, чем хочется признавать.

Не поддерживая позицию своего экранного альтер-эго (которое позже найдёт более очаровательную реинкарнацию в NTBTS), Джонсон не отказывает себе в первородном любопытстве — почти по-брессоновски (или по-шредеровски, тут как посмотреть) — написать вуайеристский портрет деструктивного инцела. Смонтировать его в реальном времени, снабдить придурковатым иллюзорным нарративом и обречь операторов на роль негласных соучастников того, к чему этот нарратив придёт в пронзительном финале, отбрасывающем несколькими выстрелами все вопросы об искренности и притворстве.

— It's me...