Он сам прекрасно чувствовал себя между двумя культурами и поначалу относился к Луну мягко, не пытаясь сделать из него идеального китайского мальчика. Однако за этой мягкостью стоял один подвох. Отец Чэнь Вэя, Чэнь Цзинь, жил в Париже почти всю жизнь и хранил небольшую коллекцию китайских предметов, документов и старинного оружия, доставшуюся его семье ещё до войны. Сам он был человеком чрезвычайно старым — к тому времени ему было уже около ста лет, — и почти полностью ослеп. У него не было другого ученика, которому он доверял бы продолжение семейного дела, и в завещании он поставил перед сыном условие: наследником семьи станет тот, кто сумеет сохранить традицию и передать её следующему поколению. Чэнь Вэй не хотел отправлять собственного ребёнка к столетнему старику, который жил один и проводил большую часть времени среди вещей, смысл которых был понятен только ему самому. Поэтому в итоге выбор пал на Луна. В одиннадцать лет мальчик оказался в Париже снова, но теперь Париж был для него совершенно другим. Он вернулся туда не как свободный ребёнок, а как воспитанник человека, который требовал дисциплины во всём. Старик не стал расспрашивать его о французском детстве и не интересовался тем, что Лун любил или чего боялся. Лун довольно скоро понял, что от старика невозможно спрятать даже самые мелкие ошибки. Дед не видел, как тот сидит, но слышал, когда менялся ритм его дыхания. Не видел, куда он поставил ногу, но узнавал это по звуку. Мог одним прикосновением определить, напряжена ли рука. Он редко повышал голос и почти никогда не хвалил. Если Лун правильно выполнял упражнение, дед просто переходил к следующему. Если ошибался, старик говорил одно слово и заставлял повторять всё сначала. Постепенно мальчик перестал воспринимать эти занятия как наказание. Ему нравилось, что здесь от него наконец требовали не соответствовать чьему-то представлению о правильном ребёнке, а действительно чему-то научиться. Основой обучения стало старое кунгфу и язык, которым наставник занимался ещё в молодости. Помимо этого Лун изучал основы традиционного владения оружием. Однако дед никогда не называл эти занятия «боевой подготовкой». Для него боевое искусство начиналось задолго до того, как человек поднимал оружие. Сначала Лун учился стоять, ходить, падать, сохранять равновесие, правильно дышать, не расходовать лишнее движение и, прежде всего, не терять голову, когда что-то идёт не по плану. Его заставляли заниматься каллиграфией, следить за состоянием старых вещей, разбирать документы. К двадцати годам Лун был уже совершенно не похож на того мальчика, который когда-то смеялся за семейным столом в Париже. Он говорил по-китайски свободнее, чем в детстве, свободно переходил на французский и научился обращаться с традиционным оружием так, как требовала школа деда. При этом он почти не умел того, что считалось обычной взрослой жизнью. Не интересовался автомобилями, не разбирался в банковских счетах, редко пользовался компьютером и совершенно не понимал, зачем человеку нужен мобильный телефон, если он не собирается разговаривать. Старик считал, что сначала человек должен научиться владеть собой, а уже потом разбираться с окружающим миром. Именно поэтому Лун не ушёл от него после двадцати. Между ними никогда не было особенно ласковых отношений. Дед не обнимал внука, не говорил, что гордится им, и мог неделями не произнести ничего, кроме замечаний о его работе. Но когда здоровье старика окончательно ухудшилось, именно Лун начал читать ему письма, готовить еду, следить за лекарствами, чистить вещи и сопровождать его по дому. К тридцати пяти годам Чэнь Цзинь умер, оставив Луну не столько богатство, сколько ответственность. Большая часть семейных вещей была передана музеям, родственникам или продана, но некоторые предметы старик завещал именно ему. Среди них находилась небольшая древняя шкатулка, которая являлась не обычным предметом. Для остальных членов семьи это выглядело очередной старой безделушкой.