7. Биография:

Итак. Лун Моро родился в Париже в 1981 году, в семье, которая с самого начала была собрана из двух совершенно разных миров. Его мать, Линь Мэй, происходила из старой китайской семьи, где уважение к старшим считалось не столько добродетелью, сколько естественным порядком вещей, а место каждого человека было определено задолго до того, как он успевал понять, чего хочет сам. Линь Мэй этот порядок ненавидела. В двадцать с небольшим лет она уехала из Китая во Францию, оставив после себя родителей, старших братьев и сестёр и почти всё, чему её учили с детства, потому что Париж казался ей не столько городом, сколько обещанием другой жизни. Там она познакомилась с Люсьеном Моро, молодым французом, работавшим с мебелью и старинными вещами, человеком без большого состояния. Их отношения развивались быстро, и спустя год после знакомства у них родился сын. Мальчика назвали Лун, а фамилию ему дал отец. Линь Мэй и Люсьен не состояли в официальном браке, а сам Люсьен никогда не видел в китайском имени сына ничего чужого или унизительного. Напротив, ему нравилось, что в имени ребёнка сохранилось что-то от той страны, которую Линь Мэй однажды покинула ради него. Так появился Лун Моро — наполовину китаец, наполовину француз. Первые семь лет его жизни прошли в Париже, в маленькой квартире над мастерской, среди запаха дерева, старых книг, французской речи и той свободы, которую Линь Мэй когда-то искала в Европе. Люсьен мог среди ужина вдруг подняться из-за стола, чтобы показать сыну найденную им старую вещь, а Линь Мэй иногда возвращалась домой поздно вечером и рассказывала ему о картинах, которые видела в городе. Лун рос тихим, но совершенно не замкнутым ребёнком, привыкшим задавать вопросы и трогать всё, что ему было интересно. Он говорил по-французски естественно, а китайский слышал от матери и понимал хуже, чем она хотела бы признать. Париж казался ему нормальным миром, а Китай существовал где-то за пределами его представлений — как страна, в которой живут родственники, которых он никогда не видел. Всё закончилось после гибели Люсьена в автомобильной аварии. Линь Мэй осталась одна с семилетним сыном и впервые за много лет оказалась по-настоящему в тяжёлом положении. Тогда из Китая пришло очередное письмо от её семьи. Родные не стали обсуждать её прежний побег и не требовали извинений, по крайней мере открыто. Они просто предложили вернуться. Линь Мэй согласилась. Для Луна возвращение оказалось куда тяжелее, чем для матери. В Париже никто не замечал, как он сидит за столом, как держит чашку или как обращается к старшему человеку. В доме их новой семьи каждое движение словно имело собственное правило. Он должен был приветствовать старших определённым образом, ждать, пока ему разрешат начать есть, правильно сидеть, говорить тише и не перебивать. Мальчик довольно быстро понял, что французское «почему?» здесь не всегда считалось хорошим вопросом. Первые месяцы он постоянно ошибался, забывал поклоны, отвечал слишком грубо. Однако страннее всего было другое: родные почти не ругали его. Взрослые продолжали разговор, будто ребёнка в комнате не было, и Лун впервые узнал, что такое игнорирование и ощущение себя пустым местом. Мать, напротив, пыталась сделать из сына именно того ребёнка, каким, по её мнению, он должен был быть. Она заставляла его заниматься китайским, следить за манерами, учиться правильно писать и запоминать имена родственников, которые он никак не мог связать с лицами. Чем сильнее Лун сопротивлялся, тем настойчивее становилась мать. Она не хотела, чтобы сын повторил её собственную судьбу, но в результате сама начала воспитывать его теми же методами, от которых когда-то сбежала. Сын не понимал этого противоречия. Он лишь видел, что матери нужно от него послушание, и постепенно научился давать ей именно его. Лун оказался удивительно способным приспосабливаться, если понимал, что сопротивление ничего не даст. Через несколько лет Линь Мэй вышла замуж за Чэнь Вэя, китайца, родившегося уже во Франции в семье эмигрантов.