за сто лье

Никто из присутствующих не в состоянии отличить ретроспекцию от проспекции, хотя рюмки только что наполнили в первый раз. Я смотрю то на гостей, то в салатницу, и в последней мне мерещится что-то зловещее, хуже красного лука.

***

Получасом ранее бабушка резво нарезала редиски, пока я стояла рядом, ковыряя тупым ножом сладкий перец. Он кряхтел, скрипел, нехотя брызгал соком, но не открывал своей перечной души. Что же, он внутри пуст, это мне известно. Снаружи пустоты не ощущалось — вовсю парила кастрюля, загруженная картошкой, тушилось мясо на сковороде, прибавляя духоты, а на дальней конфорке булькало что-то и вовсе загадочное.

Бабушка отложила в сторону редиски и прощебетала:

— Ну? Когда на твоей свадьбе будем гулять?

Нож с хрустом вошёл прямо под ребро и застрял. Вот дрянь.

— Не знаю. Нескоро, я думаю.

Бабушка с сожалением посмотрела на перец в моих руках.

— Ох, да не мучай его. Молодой человек-то у тебя хоть есть?

Почему бы не спросить, есть ли у меня «Улисс» в домашней библиотеке? Или это очевидно? Да, пожалуй, очевидно.

— Нет, — мученический перец перешёл в более компетентные руки.

— Плохо, — покачала головой бабушка. — Я в твои годы второго на руках носила.

Я знаю.

— Молодым ведь легче, это сейчас вон какая мода пошла… родят там в тридцать, в тридцать пять, а потом удивляются, мол, почему у меня ребёнок с аллергиями… Ты морковь не ешь? Или капусту?

У меня начинается отёк Квинке, и спасают только уколы. Выглядит жутко.

— Морковь.

— Ой, а я её уже в салат пустила, — поникла бабушка.

А в прошлый раз всё чуть не кончилось фатально.

— Ничего, — сказала я, на всякий случай отходя от салатницы. — Пойду расставлю тарелки.

***

Спровоцировать очередной семейный скандал, заняв место с краю, или, пыхтя, ползти по головам? Родственники всё же, в любом случае неловко.

Мой стул приносят и торжественно втыкают во главу стола. Теперь все видят мою неловкость и пятно от свёклы на рукаве. Благодарю, сажусь. Наблюдаю за тем, как крашеные локоны, сплюснутые кусочки колбасы, цветочки на скатерти и рюмки сливаются в пестроте. Я знаю здесь всех, а меня — никто. Смотрят глазами-маслинами и хотят видеть хозяйку, мать, доктора наук, на худой конец — бизнес-леди. А видно только неловкость. И пятно от свёклы на рукаве.

— Тост говори, тост!

В моём мире меня с радостью заклеймят пошлой, потому что «Улисс» — это попса, а всем нужна новая искренность. И приходится бесконечно отшучиваться, говорить всем, что из меня что-то выйдет. А статьи все домой загнаны: забежали попить, и я больше их не выпускаю. Кризис.

Хочется встать, треснуть по столу так, чтобы тарталетки подлетели вверх на полсантиметра, и спросить господ: а в чём смысл? Господа, а что дальше? То же притворство?

Вместе пьют, хохочут господа.

#проза