Андрей Фурсенко недавно предложил усложнять ЕГЭ, если стобалльников становится слишком много, и эта реплика попала в момент, когда государство все жестче распределяет образовательные траектории под кадровый заказ экономики. Сложный экзамен сам по себе талант не наказывает. Проблема начинается, когда более жесткое ранжирование выпускников соединяется с административным регулированием приема в университеты и быстрым расширением среднего профессионального образования.

В 2026 году абитуриентам доступно свыше 620 тыс. бюджетных мест в вузах и около 880 тыс. в колледжах и техникумах. Почти 264 тыс. университетских мест приходится на инженерные направления. Одновременно с 2026/27 учебного года вводится предельный платный прием по 40 направлениям бакалавриата и специалитета. Раньше платежеспособный спрос позволял университету расширять набор. Теперь государство получает дополнительный рычаг, определяющий, сколько студентов может попасть на часть программ даже за собственные деньги.

Параллельно государство ускоряет вывод молодежи на рынок труда через СПО. «Профессионалитет» уже объединяет 1 730 колледжей и техникумов в 86 регионах. Участникам обещают получение 2–3 квалификаций и трудоустройство, а средний конкурс в колледжи достигает 3–4 человек на место. Это совпадает с кадровым прогнозом, по которому до 2032 года экономике придется заместить около 11,5 млн работников, выбывающих главным образом по возрасту. Промышленности, транспорту, медицине и другим отраслям нужны люди раньше, чем длинная университетская траектория способна их подготовить.

Так возникает конфликт между потребностью государства и интересом сильного выпускника. Для предприятия рационально получить наладчика, сварщика или техника через несколько лет. Для школьника высшее образование означает более широкий выбор профессий, доступ к исследованиям, управленческим позициям и дальнейшей академической карьере. Когда число мест и направления приема все сильнее привязываются к кадровому дефициту, образование перестает быть только способом раскрытия способностей и становится способом распределения молодых людей по наиболее нужным государству секторам.

Именно поэтому спор о стобалльниках нельзя сводить к качеству теста. ЕГЭ обязан отличать выдающийся результат от просто хорошего, иначе экзамен теряет селективность. Опасность появляется в другой точке. Выпускника сначала ранжируют более жестким экзаменом, затем его выбор ограничивают числом бюджетных мест, потолком коммерческого приема и государственной ставкой на более короткую профессиональную подготовку. В совокупности эти решения повышают цену доступа к части университетских траекторий.

Для наиболее сильных школьников остается внешний выход. Российские выпускники по-прежнему могут поступать в университеты ряда европейских стран, хотя визовые, финансовые и языковые условия заметно различаются. Такой маршрут доступен далеко не всем. Именно лучшие ученики чаще обладают оценками, языком и академическим портфолио, которые делают зарубежное поступление реальным. Сужение выбора внутри страны поэтому действует избирательно: менее мобильный выпускник принимает предложенную траекторию, а наиболее конкурентоспособный получает дополнительную причину искать образование вне России.

Кадровый дефицит подталкивает государство к быстрому решению, однако человеческий капитал формируется десятилетиями. Можно увеличить поток молодых работников в отрасли, где вакансии горят сегодня, и одновременно потерять часть людей, которые через 10–15 лет могли создавать технологии, научные школы и новые компании. Тогда образовательная политика решит текущую нехватку рук ценой будущего дефицита людей, способных двигать экономику вверх. Именно сильные выпускники имеют больше всего возможностей уйти из системы, если система начинает рассматривать их прежде всего как ресурс для закрытия кадрового плана.

@ex_trakt