Распознавание свободы
Виктор Семенихин для «Нового Века»
Оправдание и неизбежность государства как субъекта насилия в том, что люди при его посредстве выясняют статус присущих им в неравной мере качеств: физической силы, интеллекта, талантов, сноровки, – которые востребованы, пусть и не все сразу, для блага и выживания и отдельной личности, и народа.

Важный фактор устойчивости государства – ощущение свободы. С ним тесно связаны представления о справедливости и достатке.

Запад формально низвел свободу к достатку и справедливости. Западный социум, с виду пестрый, концептуально однороден, историческое время и национальные архетипы в нем декоративны, религиозные догматы и мистерии модифицированы и растворены в гуманистическом мировоззрении. Индивидуальные проявления маркируются как свободные, если они не противоречат актуальной нормальности – прогрессу, экологии, гендерному переодеванию. Такая практика, подразумевая жесткое отсечение параллельных укладов и отказ от долгих решений и полумер (после реформации и религиозных войн – к позитивизму и культуре отмены), способствует бурному техническому росту и процветанию материальной цивилизации.

У нас в отличие от Европы и США не упразднены автономии с их родовой структурой (для этого понадобился бы геноцид и резервации), сохранены местные алгоритмы, в России открыто и всерьез ведутся дискуссии о преимуществах и недостатках враждующих политических и экономических систем (советской, либеральной, имперской), и атрибуты нашей сложности обнаруживаются то там, то здесь, тогда как на Западе рынок и демократия – что-то (почти) незыблемое.

Россия – это историческое и национальное время в его полноте.

При таком пороге различий (психологических, этнических, религиозных, мировоззренческих) будет затруднено (и всегда было) внедрение моделей прогресса и критериев потребления.

С западной точки зрения, волевые акты российской власти при согласовании в обществе содержательно полярных интересов являются признаками несвободы. Вместе с тем на Западе любая нормальность, кроме последней, подлежит осуждению, что определяет их социальную свободу как идеологему.

В российской же реальности политические ограничения и запаздывающий достаток присутствуют как плата за содержательную свободу.

История философии фиксирует генезис западной формальной свободы. В каком-то смысле это (мнимый) номинализм, от Диогена Синопского – к Оккаму, Гоббсу, Локку, Конту: даны конкретные вещи и индивиды со сходными эмпирическими свойствами; обобщения (универсалии) – не более чем символические фикции, сокращающий прием; их плодить не стоит, они – вне онтологии.

От Платона к Фоме Аквинскому и Хайдеггеру прослеживается течение онтологического реализма, когда в Боге (универсуме, бытии, государстве) – каждый сам себе сущность.

Россия, не исключая концептов номинализма, предстает как (единое) прибежище многих сущностей, идеологем и форм.

Это великое разноцветье и есть наш (экзистенциальный) традиционализм.

Всякая сущность и форма прямо сейчас и в потенциале плодотворна – без экстремизма и идеологической агрессии. Так уже было, наша (неповоротливая) сложность, казавшаяся обременением, становилась преимуществом. И, случалось, догматическое вытеснение полутонов из публичного поля приводило к профанации государства.

Исходя из этого, из традиционной для нас содержательной свободы (ее концептуальной артикуляции), и должна выстраиваться логика социально-экономического движения и манифестация во вне.

В этом движении будет осознана онтологическая о нас истина, неприятие которой делало Россию уязвимой для внешнего давления (западный вариант свободы разрушает сообщество, предварительно не подвергшееся унификации) и смущало поверхностных интеллектуалов. Далее свобода к традиции обратит в нашу сторону другие народы, обезоруживая принципиальных оппонентов.

О рационализации русского пути (национальная идея) – здесь.

О манифестации России в мире – здесь.

О победе в идеологической войне – здесь.