TW: Мне больно за то, что происходит в России. Непрерывно

Прежде чем я смогу писать о чём-то ещё, мне необходимо написать о своих чувствах по поводу всего, что там сейчас происходит.

Последний раз я был в России в феврале, как раз во время начала войны. Я вышел из дома с надписью "Нет войне!" на рюкзаке и сел в автозак. Какие-то странные люди посадили меня туда, написали мне хрень в протоколе и держали меня в ОВД до часу ночи. И гораздо больше прекрасных людей сидели вместе со мной и кооперировались в борьбе с несправедливостью, покупали и привозили нам передачки в ОВД, защищали нас бесплатно от произвола полиции и в суде, отпаивали меня чаем после всего этого, поддерживали меня и публично говорили о том, что происходит.

Я понимаю, что это не смерть и война, но это диктатура и борьба, и это не меняет моей боли за всё то, с чем этим людям приходится сталкиваться каждый день. Я не считаю, что должен молчать о своей боли, потому что кому-то больнее. Никакое сравнение с чужой ситуацией не отменяет и не обесценивает боль от своей. Мои близкие сейчас в опасности или в бегах. Люди, которые мне помогали, тоже. Это всё для меня глубоко личная трагедия.

Недавно я встретил в израильских соцсетях стихотворение одного русскоязычного израильского поэта Эли Бар-Яалома (Хатуля). Кого-то оно не зацепило, потому что они никогда не любили Москву и людей там. А я любил, поэтому оно меня зацепило до глубины. Перепощу его тут, потому что оно полностью отражает, что я чувствую. Я чувствую, что осиротел. Что был у меня дом, а теперь он и не дом уже и я туда не вернусь в ближайшей реальности. Диктатура и её приспешники отняли у меня дом и близких. Никогда им этого не прощу.

Там много про ту Москву, которая была моя. Была и другая — про несправедливость, несвободу, тревогу. Поэтому я и уехал. Но это не обесценивает ту Москву, которую я любил.

Необратимость от Eli Bar-Yahalom

Господи, как хорошо было мне в этом городе.
Господи, как хорошо было мне в этом городе.
С магазинами, пахнущими добрым светом, с на каждом углу то художником, то поэтом, с ветром от турникетов, сдобой ночных багетов, с маленькой жизнью, хотя при этом сам город огромен, как шлейф кометы, с -
Погоди, но ведь это Москва?
Да, Москва, с её тёплым паровым отоплением, со злу насилием непротивлением, на каждом углу своеобразным культурным явлением, с её разнообразным таким удивительным населением.
Точно Москва?
Точно, Господи. Город-птица. Мне она до сих пор почему-то снится. Как меня угораздило так влюбиться, так пристраститься, так влипнуть, влиться, так...
А ты понимаешь, что это - столица зла?
Да, Господи. Это столица зла. Тьмы и тьмы на площади тьмы онанируют на козла. Бафомет распростёр два чёрных крыла над улицей, где подруга раньше жила. (Убежала. Мужа уберегла.) А другая подруга теперь накрыта последней буквой нетамошнего алфавита.
Тогда зачем?
Господи, незачем, повода нет. Я читаю разваливающийся интернет и вижу встающий на ноги скелет и открывающиеся шахты последних ракет, но вдруг, Господи, вдруг внезапно придёт рассвет?
Это какой, извини, рассвет?
А такой, Господи, что конец войне, что чужие земли - чужой стране, а гавнокомандующий утонет в говне, и те, кто сегодня друг с другом не, смогут внезапно опять вполне, и тогда...
Ты оχγел, сыне мой, говорит Господь. Никто не вернёт сгоревшую плоть. Не найдётся на зет такой Ctrl-зет, что нажмёшь - от смерти пропал и след, что воскреснет Буча, встанет Ирпень, обнулится выбор, с кем свет, с кем тень. Ни один Мой joбаный Нюрнберг не отменит твой двадцать первый век.
...А дворы? А бар? А стихийный ор? Китай-город, Сретенка, ля-минор?
Nevermore, говорит Господь. Nevermore.