За то, что он хулиган. Тот самый хулиган из нашего детства, которого невозможно не обожать.
Тот самый троечник, который вечно списывает домашку,травит анекдоты, курит в туалете, срывает уроки, а потом внезапно оказывается великим Творцом.
Хотя делает то же, что и раньше, но на мировом уровне.
Провоцирует, ужасает и смешит так, что от красоты момента мы забываем обо всем.
Именно таким дворовым хулиганом Тарантино пришёл в кинематограф, этот Храм, этот Собор, эту надушенную залу, где приличные мальчики типо Феллини и Тарковского чинно сидели на скамейках со скрипочками в руках. Пришёл в ковбойских сапогах и шляпе, сел в стороне и стал рассказывать свои истории.
Истории, которые свели нас с ума.
Почему ?
Потому что мы все устали от иерархий. Устали от того, что положено любить, а что стыдно. Что Бергман это да, а боевики фу.
Пришёл и разрешил. Не словами, словами каждый дурак может, а фильмами. Он взял самое низкое, бульварное, кровавое, дешёвое, стыдное и сделал из него искусство.
Не поднял до искусства, а показал нам то, что было искусством всегда. Просто никто не смотрел на это внимательно. А он смотрел. И видел. И любил. И мы полюбили вместе с ним.
Полюбили не только его и его фильмы, но и его невероятные диалоги.
Диалоги ни о чем и обо всем.
Вот два бандита едут убивать человека и обсуждают бургеры.
Вот охотник за головами пересказывает чернокожему беглому рабу сагу о Нибелунгах.
Вот жестокий убийца,знающий, что сегодня вечером будет убит, неторопливо намазывает бутерброд своей дочери и рассказывает о рыбках.Почему это гениально? Потому что именно так люди и разговаривают. Перед смертью, перед любовью, перед катастрофой они не произносят монологов о смысле бытия. Они обсуждают бургеры, шарлотку со сливками,помидоры на гамбургере, массаж ног.
Вся мировая литература знает это. Чехов знает. Толстой знает, знают. Платонов и Зощенко. Их люди это люди, которые вечно говорят не о том, и именно поэтому о самом главном.
Мы не случайно полюбили Тарантино,мы увидели, что он Свой. Только вместо балабановского свитера у него гавайская рубашка, испачканная кровью и пачка комиксов под мышкой.
О Тарантино часто говорят, что он эстетизирует насилие. Но это не так. Тарантино не эстет, он великий режиссёр. Его кино больше чем любая, другая фильма, это театр кабуки. Дионисийская мистерия и чеховская драма в одном акте.
Когда Ума Турман в жёлтом комбинезоне Брюса Ли рубит катаной сорок восемь человек, а кровь хлещет фонтаном, мы не думаем: “Оооо, какое реалистичное убийство!” Мы видим танец Разъярённой Богини.
Кровь у Тарантино - бутафорская. И он этого не скрывает, даже подчёркивает. Вообще в его сценах все немного слишком.
Кровь хлещет слишком сильно.
Тела летят слишком далеко.
Голова отсекается слишком легко.
И это “слишком” - Знак, адресованный нам.
Знак, который говорит - перед вами НЕ Реальность. Это кино. Это игра. Это то пространство, где все можно.
Древние греки что-то знали об этой жизни. Они придумали трагедию для того, чтобы через героев прожить то,что в обычной жизни прожить невозможно.
Ужас. Ярость. Кровь. Месть. Страсть. И получить Катарсис.Каждый зритель по окончании действа ощущал момент очищения Души. Оказалось, что ужас может быть гораздо целительнее всех наших майндфулнесс и бережно с собой”. Еврипид знал это давно. И Тарантино с Балабановым тоже знали.
Но помимо кровавого экшэна Тарантино умеет кое-что более важное.
Он умеет любить.
Кино.
Слова.
Людей.
Актеров.
Музыку.
Жанры.
Старые афиши.
Титры, набранные тем самым шрифтом. Царапины на плёнке.
Царапины на коже.
Я, думаю, что он, конечно же, безумец. Разве может нормальный человек настолько неистово любить мир?
Даже после всех Оскаров и каннских призов он остался мальчиком из видеопроката, который так любил кино,что сам стал Кино.
Он никогда не стыдился своей любви к миру без купюр.
Не преодолевал.
Не перерастал.
Не говорил: я вырос из жанрового кино и теперь снимаю настоящее искусство. Нет. Он знал, что искусство только там, где настоящая жизнь.
Балабанов и Тарантино для меня неразделимы в моей любви.