Верблюд по имени Миша

Байка - небайка

Недавно прочёл, что в абхазском посёлке Бзыпта, по дороге на озеро Рица, открыли зооферму. Завезли туда верблюдов — как экзотический аттракцион. Чтобы туристы по пути к высокогорному озеру могли остановиться, сфотографировать детей на фоне двугорбого и двинуться дальше, в горы, к свежести и форели.

И я вспомнил, что у меня был свой верблюд.
Это сейчас в Бзыпте верблюд - событие. А сорок лет назад по сухумским пляжам бродил неприкаянный двугорбый бактриан, слоняясь от устья Келасура до Беслетки. Звали его Миша. Мало кто уже помнит. Всё началось с грязно-зелёного насвая.

Мой сослуживец по армии, Тахир, держал его за щёкой. Насвай — это такая восточная полунаркотическая смесь: табак с гашёной известью и прочими компонентами, вплоть до верблюжьего кизяка. Тахир жевал и блаженно улыбался почерневшими зубами. Насвай, бетель, одеколон, самогон - в советской армии всё это преследовалось жёстко. Особенно при Брежневе, который, впрочем, сам, говорят, был не прочь выпить, но чужую слабость не прощал.

Тахир был неплохим парнем. Служил на равных. Делился посылками из родного Узбекистана - там у него была большая семья, хлопковые поля и, видимо, крепкие традиции. Не выслуживался. Не стучал. Не крысятничал. Но однажды сплюнул не туда. Насвайная жвачка приземлилась под ноги старшине. Старшина был человек обидчивый и принципиальный. Тахиру грозил дисбат, а то и колония общего режима.

Каким то чудом — друзья из медсанчасти, деньги из Среднеазиатской республики, убедительные медицинские заключения — удалось доказать его невменяемость. Тахира комиссовали и отправили домой, в Бухару. Я в этом участвовал. Не то чтобы сильно, но помогал.

Прошли годы. Жил я в Сухуме. У меня была работа. На кусок хлеба хватало. На сыр тоже. Был даже служебный кабинет с автомобилем и секретаршей Надеждой. Надежда была женщиной крупной, решительной и почему то всегда в зелёном. Она напоминала мне троллейбус маршрута № 1, который шёл от Маяка через центр до Келасура. Столь же надёжная, неутомимая, она ходила по одному и тому же маршруту.

Иногда я обедал с друзьями у гостиницы «Абхазия». Там был летний ресторан «Кавказ» — с живой музыкой, фонтанчиком во дворе, деревянными беседками и той особенной неспешной суетой, которая отличала южные города от всего остального Союза. Официант Витя - взмыленный, с красным лицом - бегал между столиками так, словно от этого зависело спасение цивилизации. Может, в каком то смысле так оно и было.

Заказ был простой и безупречный: прохладное белое вино; сыры - сулугуни, просто солёный; зелень; помидоры; огурцы; стручковый перец, от которого перехватывало дыхание; зелёная аджика, красная аджика; баклажаны с орехами. На подходе — рагу «Чанах» в глиняных горшочках: телятина, запечённая с молодой картошкой и специями, так что запах плыл над набережной и гипнотизировал проходящих мимо отдыхающих.

Неподалёку сидели две заезжие блондинки. Они заказали по бокалу шампанского и поглядывали в нашу сторону с лукавым намёком. Мы поглядывали на них с таким же. Вокруг стоял мир. Брежнев. Благодать. Ресторанный ансамбль играл «Миллион алых роз». Фонтанчик журчал. Витя суетился.
И вот тут то всё и случилось.

Витя подбежал к столу, тяжело дыша, и стал тянуть через весь двор телефонный провод. Аппарат был тот самый, дисковый, с тяжёлой трубкой, какие стояли в учреждениях и у начальников. Витя поставил его на стол, как поднос с тортом, и сказал:
— Вас. Председатель исполкома города Бухар. Тахир Дилшотович.

Память заработала. Кирзовые сапоги. Портянки. Порошок насвай в пакетике. Старшина. Военный прокурор. «Подъём, стройся, отбой». И чернозубая улыбка Тахира. Я снял трубку.

– Алё, Сухум! — раздался знакомый голос. Голос, конечно, изменился. Стал глубже, солиднее. Как и сам Тахир, который за эти годы превратился в Тахира Дилшотовича — большого человека, главу Бухары.

Сергей Арутюнов специально для WarGonzo

👉Читать дальше на ДЗЕН