Следующий хоррор (напоминаю, это все мои попытки написать короткий рассказ ужасов) я решил сделать совсем другим. «Царь чешуи» - нечто размашистое, лавкрафтианское, кайдзю и мир праха. Я поразмыслил и второй рассказ стронул совсем с других рельсов:

Вид из окна на широкую улицу

Грохот вырвал меня из сна. Какое-то мерзкое телотрясение.
Что-то случилось, пока я спал. Немыслимое. Непоправимое.
Гремела улица.
Я слышал, как трещат, расседаясь стены, но у меня в комнате все было в порядке.
Кроме угла и входной двери.
Я хотел посмотреть туда, но шея запретила, не поворачивалась.
Ноги потянули меня к окну. Я жаждал прижаться лбом к прохладному стеклу, но колено уперлось в батарею.
Упрямое тело!
Выглянул осторожно и сразу увидел ее.
Она ползла прямиком по проезжей части, гигантская, неуклюжая, ломала деревья и переворачивала машины. Бинты, которыми стянул ее врач, размотались, наружу лезла парша, скобки и нитки, они настигали зазевавшихся прохожих, собак, коляски, цеплялись за трамваи и автобусы, пеленали их, спутывали, рвали из стороны в сторону, но не мешали ей ползти. Огромная, она заполонила весь проспект.
Хрясь! – с диким звуком лопнул один из ногтей, он вонзился в асфальт, зацепился, замедляя ее неуклонное движение, палец вывернулся, она ползла вперед, рискуя вырвать его из сустава.
И тут я закричал.
У нее не было глаз, но мы посмотрели друг друга. Она рванула вперед с утроенной скоростью.
Наконец, у меня расклинило шею. Я обернулся на дверь, предательница, сука, слезы кипели у меня в глазах. Дверь была распахнута, сквозь щель трепетал сквозняк, и убегала моя рука.
Хилая, в пигментных пятнах и бубонах подступающей черной хвори, с облезающими лоскутами плоти, гниющей кожей, она висела до пола, цеплялась за плечо, но сбегала, неверная любовница, шлангом скользила через комнату и исчезала в подъезде.
Я считал ступени, отбивая ритм пятками в полосатых носках. Я дышал в пакет. Тот вонял лежалыми наггетсами.
Врешь, не уйдешь!
У подъезда, держа сумчатые подбородки в руках, сидели старухи. Я выскользнул в дверь, стараясь не издать ни звука, но все трое, как по сигналу, подняли на меня глаза. Те блестели пробками из-под лимонада.
- Ты надел шарфик? – открыла рот, заросший волосатыми бородавками, та, что сидела у самого подъезда.
- Ты меня обидел, - у второй все время капало из-под юбки, она говорила, что прячет там котика.
- Я ждала тебя на ужин, - все трое разом вытащили спицы. И помчали за мной.
Я выскочил на улицу и на мгновение растерялся. Рука лежала кольцами, сбивала со следа. Куда уползла ладонь? На север? Там железнодорожный переезд, она может отсечь себя поездом. Вернулась к доктору? Тогда мне налево и в порт.
Я зазевался.
Старухи набросились все разом, они втыкали спицы и оставляли их в ранах, кромсали дерьмовое мое, разваливающееся тело. Дьявол, как больно!
Я упал. Меня окружили. Из-за спин старух ковыляли другие жильцы нашего дома, у соседа сверху вместе головы торчал гнилой скворечник, у парня из булочной вместо рук – щипцы для хлеба, одноклассник вонзил в меня ржавые шприцы, торчавшие из пасти. Что вы делаете? Что вы делаете?
Они запихивали пальцы мне в рот, искали там что-то, вырвали ключи моих зубов и открыли ими подвал, старухи распороли грудь и принялся там ковыряться, они доставали из нее пластиковые комки, перетянутые аптекарскими резинками, я смутно видел, как они их потрошили, приговаривая:
- Пенсия, пенсия…
Потом они разошлись. С неба сыпала серая перхоть. На козырьке почты сидели воробьи.
Рука вернулась, висела надо мной, огромная, как самолет.
- Домой, - попросил я, и она унесла спать.