Отбор на Самые страшные чтения я не прошел, в Питер не поеду, тем более, что разболелся, полон сычизма, других читателей, кроме вас, у меня нет, поэтому - паааабереегиииыыс! - вас и стану потчевать спорными шедеврами своей писательской кухни.

Царь чешуи

Ниже колена торчала какая-то мерзость, рыба – не рыба, живой, шевелящийся отросток, костями наружу. Я сидел, прислонившись спиной к чугунной боковине скамейки. Изо рта бежал горький клей. Нос – лопнувшая слива – был забит и не дышал. В уши лез рваный рев – билась, предупреждая, отгоняя, возгоняя истерику и жуть, заводская сирена.
- Эй! – я увидел бегущих мимо людей. Где мой голос?! Я хочу кричать! – Па-ма…ги-те… Эй! – головы людей взрывались, наружу вытекал клубок лап и щупалец, которые бежали с открытых мест, прятались в тенях.
- Что за на…?! – голос застрял комом в горле.
Почему я не могу встать?

Мимо промчала кавалькада машин, их покрышки дымились, я видел, как в салонах вспыхивают человеческие силуэты, вмиг обгорают до костей, но бьются, ломаются о стекла, падают на руль, зажимают черепами клаксоны, и те воют, вплетая свой голос в симфонию ада.
Я оперся о скамейку.
Я должен встать.
Тварь сжала челюсти на моей ноге.
Тут-то я ее и заметил!

Я замычал – сирена лупила прямой наводкой, подрывала в голове мину за миной, череп так сильно давил на глаза, вот-вот вывалятся, у меня в голове тоже это?!
Сейчас оно полезет наружу!
Я спрятал лицо в ладонях, попытался зажать уши.
«Мама-мама-мама!» - повторял я, раскачиваясь, слушая, как пульс рвет вены.
Не помогло.
Тогда я попытался стащить с ноги эту штуку.
Отвали, мразь!
С рассеченной ладони хлынула кровь, непривычно вязкая, комкастая, мерзкого оранжевого цвета. Это не комки. Ааааа! Не стал смотреть. Сунул руку в карман, чувствуя, как по запястью вверх ползет что-то живое.

- Что за бл… - вопль утонул в канонаде: рушилась стена завода, вверх на десятки метров восстало пламя, по черной панели неба расписывались истребители, в завод летели ракеты, трагичные, пафосные, с расписными завитками огня из сопел, нелепо похожие на палехскую роспись.
Мир замер, затем задник неба разорвал исполинский силуэт.
Наперекор огню, вою, ракетам беззвучно вставал он – боль на миг отпустила ногу – гляди, восхищайся, присягай.
Я чувствовал зов, божественное присутствие, он пронзил меня навылет.
Я забился, бессильный противостоять ему.

- Пошел ты на… - сирена вбивала мат в мою глотку, я выхаркивал его вместе с желчью, извивался и пылал желанием служить.
Царь чешуи воздел руки, все сто восемь своих рук, меня потащило вверх, наживка, я затрубил от восторга.
Тонкая нить связывала одну из его рук с тварью на моей ноге. Этой рукой Царь чешуи отправил меня наперерез истребителю.

Я летел – безмозглый мясной снаряд, я мчался – обрубок человека с мечтами и высшим образованием, я – пуля, я – месть. Я летел и чувствовал, как тварь из раны, распоротой на руке, ползет из рукава и набрасывается на мою шею. У нее мелкие тупые зубы. Она терзает сонную артерию, но не может пробиться, и я тороплю ее: «Давай же! Ну! Кончай со мной!»
Она успевает, я разбиваюсь о колпак истребителя, он уходит в штопор, а пилота подхватывает другая рыба на крючке.
Мир содрогается в агонии.
Над ним стоит Царь чешуи.
Его глаза полны скорби.