Место для чего-то большего

Начало: Отец

Сарафаны

Вторые крылья ты взяла сама.

В моде были эльфийские сарафаны — ажурные и летящие, на проволочном каркасе, шелковые и ситцевые. Все девицы с первого по пятый курс щеголяли с разноцветными крыльями, порхали и флиртовали как бабочки. Старшеклассницы люто им завидовали, но взрослые встали стеной — крылья продавали по паспорту, и родители будто сговорились с рынком, слабины не давал никто. «Собралась куда-то? — одинаково иронично поднимали бровь продавцы, точно выучились в одной модельной школе. — Полые холмы детям до восемнадцати». Хоть и было это полным бредом и издевкой.

Тебе сарафанные крылья были не нужны, ты знала настоящие. У тебя уже был опыт серьезных отношения, вы два месяца ходили друг к другу домой, ты встречала его чаем, он учил тебя шахматам. С неизбежностью смены сезонов ты принимала, что вы поженитесь, но с той же небрежностью, как в сентябре может выпасть снег, понимала, что вопрос не «когда», а «если». Если ты согласишься.

Он был серьезен, носил очки без диоптрий и пытался отпустить бороду, в общем делал все, чтобы добить солидности и веса. Ты смеялась над ним, и совершенно не заботилась о моде.

Пока не случился митинг.
Молодежь жила острой как азиатский суп, неравнодушной общественной жизнью: все бесконечно собирали гуманитарную помощь для детей в Африке, протестовали против капиталистической агрессии, выходили на демонстрации, обмотав горло синими и алыми шарфами. Ты свидетельствовала этой активности без желания, но и не сопротивлялась, шла общим курсом, но не включала винтов, дрейфовала.

Митинг был посвящен бойцам-интернационалистам. Их встречали на белых открытых машинах, заваливали цветами, со всех сторон играли оркестры, не настраивались, но удивительно ловко попадали в такт. Кавалькада из машин, похожих на хрустальные гробы Белоснежки, описала три больших круга по городу и причалила к колоннаде Ангелов — на центральной площади все три хранители города ждали, когда вчерашние мальчишки в форме цвета идеального сливочного мороженого возложат к ногам статуй цветы.

Толпа трепетала крыльями всех цветов. Ты была в черной водолазке, но вовсе не потому, что выпендривалась. Вспоминала слова отца, что белое летучие гусары надевают на траур, а черный — отсутствие цвета — знак уважения и признательности. Ты забыла лицо своего отца — он ушел и не обернулся полгода назад, но память о нем растаяла сигаретным дымом — а такую ерунду помнила.

На ступенях колоннады показался мэр, одетый в желтый костюм в крупный черный горох. Толпа нахлынула на ступени и неуверенно колыхалась у самых ботинок мэра.

«В этот день, когда мы принимаем настоящую дружбу народов и со скорбью отмечаем», — заунывно начал мэр, и ты поняла — сейчас. Схватила своего мужчину за локоть и потащила в сторону, безнадежно пытаясь наметить безопасный фарватер в бурлящем человеческом море.
«Учитывая рост международной напряженности и актуальные тенденции», — из-за спины, с разных сторон и, кажется, даже с неба раздался лязг и скрежет, точно раскрывались сотни десантных крыльев.
«И, понимая всю ответственность перед мировым сообществом!» — мэр выбросил вверх руку, и толпу пронзили длинные черные иглы. Они столкнулись с пацанами в белом, мгновение на площади царило ледяное молчание, в котором очень остро звучали звуки борьбы, яростное пыхтение и редкие вскрики. А потом ударил крик толпы.
«Предатели!»

Летучие гусары отбивались умело, но их смиряли неудобные траурные костюмы, черные же, напротив, были гибкими и текучими, и ты не ошиблась — за плечами черных звенели короткие десантные крылья последней модели.
«Переоценка событий! — кричал мэр с безопасного отдаления, и звук его голоса сверлом врывался в уши. — Не миротворцы! Лживая пропаганда!»

Из толпы ударил фонтан живого, жадного пламени.
Ближайшую сотню обняло коконами огня. Они не кричали. Или их крик утонул в массовом вопле девиц, чьи крылья в одну секунду занялись огненным шлейфом. Ты бросила локоть своего мужчины и бросилась к тем, кого еще могла спасти.

Они горели, но пламя не трогало тебя, признавало своей.