Счастливый день

Бежит-летит Гриша Сафронов, улица Московская, перекресток с Малышева, громко хохочет Гриша, оборачиваются ему вслед девчонки в легоньких платьицах, смеются, показывают пальцем, Гриша безбрежной радости полн, щербатый его рот — нет пары зубов, смешной рот, веселый — не закрывается, Гриша поет, подхватывает женщину в строгом костюме, вальсирует с ней под радио из открытой форточки. Дама сперва шипит на Гришу, но вдруг улыбается, выдергивает шпильки из тугой дульки, распускает волосы, отдается Гришиным сильным руками, скользит, повинуясь неумелому, но страстному его ведению, чмокает Гришу в щеку. Гриша течет вниз по Малышева, отбивает чечетку новенькими, немного тесными ботинками.

Скрип, скрежет, удар!
Влетел в троллейбус желтый канареечный «Жигуль», дымится вбитый углом капот, звенит стекло, кашляет девушка за рулем и вдруг начинает кричать. Кровь — понимает Гриша, перебрасывая себя одним прыжком через проезжую часть, подлетает к «Жигулю», голыми руками курочит ставшее злым, опасным железо, дергает ремень, заклинило, зажало девушку в ловушке мятого металла — девушка смотрит на Гришу фарфоровыми шариками глаз, он помнит, как играл такими у бабушки, толкал в рот, думал, молочные, как сгущенка — Гриша выдергивает стойку, Гриша отрывает кусок крыши «Жигуленка» — девушка икает, и Гриша видит, как кровь толчками прыскает из узкой, глубокой, страшной дыры на шее, Гриша вырывает кресло из салона, вытаскивает девушку на тротуар и не медлит — вот он, заветный билет, прижимает к ране, и та сдается, зарастает.

Гриша торопится-опаздывает, улица Малышева, мост над Исетью, поет Гриша в половину глотки, слуха у него нет, а голос громкий, пел бы громче, ничего не услыхал — плеск! — дяденька, помогите! — трое ребятишек: мальчишка и две девчонки, совсем шалапуты, старшему лет девять, прыгают у кромки воды, кидают ветки, одной, самой длинной, тянутся к середине потока. Там щенок, запутался, закрутило, бьет лапами, тянет маленькую головенку изо всех сил, но с места не двигается, скулит-пищит. Не раздумывает Гриша, перемахивает перила, плитка бьет по пяткам через новенькие, неразношенные ботинки, перемахивает еще раз, одна нога уезжает глубоко под воду, не удерживает Гриша вертикаль, как есть рушится в реку, выныривает, фыркает и смеется, стелларова корова, прыгает вперед, скрывается с головой, чует, как обнимают его гадкие городские грязные воды, вспоминает — костюм! рубашка! — выдергивает щенка на поверхность, тот кричит, кашляет, Гриша обрывает лоскуты, веревки какие-то и только тут понимает — какой-то гад утопить хотел собаку, в авоську сунул и в реку сбросил. Ребятишки ждут Гришу молча, кивают, забирают щенка из рук в руки. Смотрят, как обмахивается Гриша счастливым билетом: тает грязь, въедливая, липкая, проступают на брюках стрелки, острые, под линейку, блестят начищенные в зеркало ботинки.
«Так-то!» — щелкает Гриша по носу мальчишку, и они хохочут, щенок заливисто чихает.

Гриша мчит-успевает, улица Луначарского горит под его шагами, звенят трамваи, провожая Гришу завистливыми взглядами, девицы, перевесившись с балконов, нарядные и простоволосые, первоклашки и бабушки, шлют Грише воздушные поцелуи, пацаны, даже самые боевитые, руки налитые, лица злые, расступаются и уважительно цыкают Грише вслед. Гриша останавливается у ступеней, пальцами усмиряет вихры, слушает сердце, что бухает в литавры, не стесняясь, и взлетает по лестнице, распахивает новую страницу в жизни.

Нина ждет его, поглядывая на часы. Нина кусает губу. Нина немного шипит, но ровно настолько, чтобы это было милым.
- Гриша, — начинает Нина, но Гриша падает перед ней на колени, берет ее руками свое лицо, целует ее пальцы. Все смотрят, но Грише все равно. Гриша влюблен до безумия.
- Ну, — говорит Гриша, подхватывает Нину на руки, — пойдем?
- Дурак, — шепчет Нина, утыкаясь ему в грудь. Нина слышит, как мощно, неутомимо работает его сердце, Нина слышит запах, Гриша пахнет как город, ее город, навсегда, родной и прекрасный, Нина слышит рокот, это потоки их Судеб сливаются воедино.
- Билет, — тыкает Нина Гришу в бок, — не забыл?
Гриша смеется.