Мужественность. Смерть во сне

Когда она пришла впервые, не помню. Уверен, приступ был легким и едва оцарапал меня когтистым крылом. Это уже потом, году в 2008, когда по весне начала рушится земля под ногами, обламываться крупными кусками, сползать в океан неизвестности, я столкнулся с ней лицом к лицу.

Поначалу я испугался. Потом забил. Когда начало колотить, как в припадках, ошалел всерьез. Говорил со специалистами по сну, те разворачивали меня лицом к психотерапии, а я все норовил отскочить от этой неприятной, но неотвратимой встречи.

Это случалось ночью. Чаще всего сразу после засыпания. Я подрывался, подскакивал, начинал биться, будто меня ломало судорогой, вскрикивал, задыхался, искал пульс на шее - я ооооочень хорошо и быстро научился определять двумя пальцами выскользающую нить пульса.

Я сбегал из ада. Я чувствовал, что только что умер. Меня пробивало навылет. Я знал, что через мгновение умру. Я видел смерть, выныривал из нефтяного пятна, задыхался. У меня вставало сердце. Я проглатывал огромный, несовместимый с жизнью, кусок, свинцовое грузило, осколок. Я умирал.

Сравнить это не с чем.
Мнение врачей разделились: сонное апноэ (остановка дыхания во сне), паническая атака (такие таранят во сне лишь тех, кого атакуют наяву, а я ни разу не сталкивался ни с чем подобным по эту сторону сна), психосоматический сброс.

Весной 2015, когда я всплывал со дна, на которое ушел почти во всех сферах жизни, сон устроил мне Дахау. Я подрывался по несколько раз ночь. Я умирал каждые 10-15 минут в течение четырех часов. Я спал по 10 часов и не мог выспаться.

Требовались решительные меры.
Среди знакомых психотерапевтов я выбрал ту, с которой мог работать без слов. Меня всегда пугала необходимость разговора с психотерапевтом. О большинстве своих проблем я научился разговаривать легко, подробно, включенно. Касаться же настоящих паразитов сознания, гнезд живой клокочущей мерзости, что прячутся у корней сознания, я боялся, как прикосновения к раскаленному металлу.
Как говорил один мой друг: «Первые три года мы с моим терапевтом только присматривались друг к другу».

Терапевт выслушала мои хроники странствий по плато Ленг и восхождение на Кадат и предложила изучить мое сноходчество с помощью танатотерапии.

Как учит нас википедия: «В качестве основного инструмента используется моделирование (не имитация) состояний умирания и смерти, используя такие их характеристики как тотальное расслабление, остановка контроля сознания, объектность тела и другие. Моделируется особый вид смерти — той, которой как правило умирают глубокие старики: без мучительной агонии, спокойно принимая смерть, как естественный итог прожитой жизни».

Раз в неделю я приходил в чистую пустую комнату, ложился на спину и под вязкую медитативную музыку, утекал туда, в подпол. Я тлел. Я выпускал наружу яд и наблюдал, как он красит чернилами воздух. Я качался в глубоком трансе, как водоросли. Терапевт плыла рядом, иногда она прижимала меня к полу, вытягивала за руку - все тело превращалось в длинную снасть, через руку и дальше, через позвоночник, ставший цепью, ноги-якоря и вниз, глубже и ниже - тащилось, двигалось, ползло, выходило наружу. Почти все время приходил кайф, я отпускал себя и воспарял, как медуза.

После первого сеанса я вышел на улицу, будто пьяный, дошел до дома и погрузился в дивный, полный щебета ангелов, сон.

Мы практиковали, я слышал скрип. Это отступала смерть, баррикадировалась в своем склепе. После десятка танато-встреч терапевт предположила: «Тебе стоит вернуться к медитации. Это твоя практика принятия и со-бытия со сном. Тебе вообще надо поработать со страхом смерти, но не так, как сейчас. Понять, почему ты так ее боишься».

Прошло четыре года.
1336 дней медитации.
651 день, когда я практиковал ее нон-стоп.
Примерно год назад я потерял смысл медитировать, ушел кайф, осталась привычка. В мае этого года сломалась и она.

Примерно месяц я жил обычной жизнью, спал, высыпался, подскакивал, мучился тревогой перед важными делами.