Взгляд улитки

Моя любимая рубрика: всё Леонардо, if you believe.

📷 RKD

Меня всегда зачаровывает процесс реставрации. Поучаствовать в нем, конечно, я никогда не смогу, зато любоваться — сколько угодно. Например, вот тут вот у нас святую Екатерину Александрийскую, приписываемую мастерской Гвидо Рени, очищают от окисленного лака.

📷 Arcanes / картина из Musée d'art moderne André Malraux в Гавре

В Лувре открылась небольшая, но неожиданно трогательная, выставка рисунка, посвященная Аннибале Карраччи и его работе в Палаццо Фарнезе, которая, как мне кажется, рассказывает сразу две одинаково важные истории.

Одна, естественно, посвящена циклу фресок галереи Фарнезе. Это очень ладно и дружелюбно устроенный нарратив, с иммерсивной сценографией и сопроводительным сайтом, на который можно попасть, отсканировав QR-код, и увидеть, как соотносятся подготовительные рисунки и итоговый результат.

Вторая история — это история молодого художника (Карраччи было 34 года, когда он впервые оказался в Риме, а его патрону Одоардо Фарнезе и того меньше, около двадцати), работающего над огромным заказом; и история великолепного рисовальщика, которую завершают очень личные рисунки. Больше всего из них в душу мне запал один — портрет мальчика-горбуна, в котором столько искренности, уязвимости модели и сочувствия художника, что, раз оказавшись перед ним, становится почему-то очень сложно отойти.

А еще на рисунке есть подпись, сделанная Аннибале: Non so se Dio m’aiuta / Не знаю, помогает ли мне Бог.

А еще мне очень понравилось определение цвета на портрете Поцци: кардинальский красный. Так что держите вдогонку настоящий кардинальский портрет, изображающий Генри Эдуарда Мэннинга, кисти Джорджа Фредерика Уоттса (1881). Портрет, кстати, сам по себе абсолютно поразительный.

Вчера я сходила в Орсе на замечательную конференцию, посвященную Джону Сингеру Сардженту; ходила я, разумеется, в надежде, что мне что-нибудь интересное расскажут про моего любимого доктора Самюэля Жана Поцци (см. портрет, а еще — фотографию, сделанную Надаром), и, в общем и целом, я не только не разочаровалась, но даже почти что преисполнилась.

Поцци, если в двух словах, был уважаемым хирургом, новатором в области гинекологии, а еще — любителем и собирателем искусства. Кое-что о его рок-н-ролльном образе жизни вам, наверное, скажет то, что погиб Поцци в 1918 году (но не так, как вы могли подумать) от того, что бывший пациент, страдавший от варикоцеле, несколько раз выстрелил ему в живот, потому что остался импотентом после проведенной Поцци операции и — предсказуемо — не смог с этим смириться. А еще Поцци крутил роман с Сарой Бернар (и не только), приятельствовал с Прустом и, собственно, позировал Сардженту. Вот этот портрет-то меня и интересует.

Портрет был написан в 1881 году, когда Поцци было тридцать пять лет. В 1914 году, более тридцати лет спустя, Пруст писал ему:

«Дорогой месье, хотя подобные комплименты от мужчины мужчине не слишком приятны, но писатель должен забывать о своем поле и становиться голосом всех, — я хотел сказать вам на днях, что из всех произведений искусства, которые я видел у вас […] то, которым я восхищался больше всего, — это вы сами! Когда вы показывали мне великолепный портрет Сарджента и извинялись за то, что он не вполне похож на нынешнюю модель, я не осмелился вам сказать — по той же причине смущения, о которой говорил только что, — что теперь вы даже лучше. […] Говоря чисто с эстетической точки зрения, я думаю, что серебро, рассеянное в вашей бороде (и из-за мягкости, которую этот оттенок придает вашему лицу), украшает вас еще более, чем алый цвет у Сарджента. Я сравнивал образы и предпочел второй.»

Другой писатель, Робер де Монтескью-Фезенсак, тоже был неравнодушен к портрету Поцци, но по другой причине. В статье о Сардженте Le Pavé Rouge (1907) он писал:

«Был также, примерно в то же время, портрет нашего ученого друга, доктора Поцци, который остался в тени — и не без причины. Художник, неизвестно почему, изобразил его целиком в красном, прибавив к тому, что еще менее понятно, некое хищное выражение лица — словно у какого-то Валуа гинекологии».

Выдающаяся со всех сторон модель, впрочем, в данном случае не затмевает художника. Сарджент и сам жил интересной жизнью: родился он во Флоренции, в семье американского хирурга, с ранних лет много путешествовал по Европе, жил и работал в Лондоне и Париже. «Мистер Сарджент», вопрошал Генри Джеймс в 1887 году, «вообще американский художник? Правильный ответ на такой вопрос, несомненно, заключается в том, что разумнее всего нам будет заявить на него права». Сам Сарджент несомненно считал себя американцем и, в свою очередь, несколькими годами позже, в 1894, писал об этом другому американскому художнику, Джеймсу Уистлеру: «Что касается вопроса национальности, меня не приглашали его “подправлять”, и я сохраняю свой акцент. Если вы услышите что-то противоположное, пожалуйста, заявите, что никакой подобной сделки не было и что я — американец».

По нынешним меркам Сарджента приятно считать космополитом — это в каком-то смысле даже придает художнику шарма и величия; но Эндрю Стивенсон задается на конференции вполне, как мне кажется, справедливым вопросом — а что такое вообще космополитизм на сломе эпох, в том мире, в котором жил и работал Сарджент? Его способность находить себе место в Париже и в Лондоне, это извод «мирового гражданства» или все-таки избегание национальной идентичности? Признаюсь, никогда не задумывалась о космополитизме как о «sense of avoiding national identity», но теперь, судя по всему, буду.

Среди всех Мадонн Леонардо больше всего, пожалуй, я люблю так называемую Мадонну с кошкой — несколько рисунков, которые хранятся, к примеру, в Британском музее, Уффици и музее французского художника Леона Бонна в Байонне. Кошка, как вы понимаете, это не какая-то данность для изображения Девы Марии с младенцем Христом, поэтому ничего удивительного, что последователи Леонардо, заимствовав его композицию, остановились на более конвенциональном выборе животного: например, как на картине из Бреры (1), на которой изображены Мария с Христом и очень странный ягненок, в некоторых местах подозрительно похожий на кошку. Кошка там действительно есть, это не небрежность или посредственность художника, ее видно на рентгенограмме (2). Но сегодняшняя история совсем не об этом, она о том, как любовь к художнику в каждую конкретную эпоху находит отражение в денежном эквиваленте.

В каталоге небольшой выставки, посвященной рисункам Леонардо из коллекции Леона Бонна (Бонна очень любил рисунки старых мастеров, относился к ним как к рукопожатию сквозь время и, судя по всему, питал особую слабость к Микеланджело), есть история приобретения его версии Мадонны с кошкой (3). В 1883 году Бонна доверил покупку рисунков Гюставу Дрейфусу и в письме отметил, что вверяет ему 15 000 франков — цену одного своего портрета. Бонна интересовали два рисунка — Рембрандта и Леонардо: «можешь потратить до 5000 франков на первого и используй всю остальную сумму для приобретения второго», инструктировал он Дрейфуса, «разумеется, если у тебя не получится купить Рембрандта за 5000 франков, ты можешь, если потребуется, использовать всю сумму для приобретения Леонардо. Но я думаю, цена за Леонардо не поднимется слишком высоко и не превысит 7-8000 франков». В конечном счете Дрейфус купил рисунок за 9 100 франков. Цена, разумеется, не определяет удовольствие, получаемое от обладания и любования рисунком, но зато она прекрасно иллюстрирует вкусы эпохи: Леонардо дороже Рембрандта, итальянцы ценнее северных художников.

Аналогичным образом, я полагаю, мы можем судить о рейтинге художников — в котором Леонардо уже не лидирует — например, в семнадцатом веке, глядя на цены, присвоенные картинам во время продажи имущества короны после казни английского короля Карла I. В каталоге выставки Королевской академии художеств указаны вот такие, довольно удивительные на сегодняшний день, расценки:

Наиболее высоко оцененными произведениями были картины Рафаэля (£2000) и Корреджо (одна за £800 и две по £1000). Следом идет Тициан с двумя работами, проданными за £600, причем именно его произведения и копии с них в сумме принесли наибольшую выручку — более £7000 на этой распродаже.

Среди художников, чьи работы ушли дороже £100, был и Леонардо. В этом ценовом диапазоне также широко представлена венецианская традиция: Якопо Пальма (£225), Тинторетто (£120) и Якопо Пальма младший (две работы по £100).

Среди современных итальянских художников наиболее высоко оценивался Рени (£200), за ним следуют Караваджо (£150), Орацио Джентилески (две работы по £80) и Аннибале Карраччи, чья миниатюрная Агония в саду была продана за достойные £40, а также выбрана для гравировки Лукасом Форстманом.

Единственными значимыми произведениями XV века были картины Мантеньи — девять монументальных полотен Триумфа Цезаря, оцененные в £1000.

Единственным художником Северного Возрождения, чьи работы стабильно ценились наравне с итальянскими, был Ганс Гольбейн: его самый дорогой портрет ушел за £120. В остальном важные произведения Северного Возрождения оценивались в диапазоне от £40 до £60: Бурхард из Шпейера работы Дюрера был продан за £60, ныне утраченный Святой Иероним Квентина Массейса — за £60, а Адам и Ева Яна Госсарта — за £90.

Время от времени я натыкаюсь на что-нибудь, что было однажды приписано Леонардо, и потом много думаю о том, как удивительно устроены наши отвечающие за атрибуцию произведений органы (и тут, как мы знаем, уж у кого что за это отвечает).

Например, сегодня с утра наткнулась в соцсетях Гравюрного кабинета Государственного художественного собрания в Дрездене на вот такой анаморфоз с прилагающейся к нему историей.

Анаморфоз — это намеренная деформация изображения, подразумевающая, что увидеть его «правильно» можно только под определенным углом. Иногда с его помощью шифровали что-то нежелательное, тайное или запретное, а иногда просто демонстрировали свои блестящие художественные способности.

Собственно, как пишут в соцсетях Гравюрного кабинета, вот это вот анаморфное изображение обезглавленного мужчины на блюде в свое время так впечатлило живописца Томаса Лоуренса, что он атрибутировал его Леонардо, ведь только Леонардо мог создать что-то настолько восхитительное. Атрибуция, при всем уважении к Лоуренсу, мягко говоря, спорная. Сейчас принято считать, что этот рисунок создал художник с севера Италии в последней четверти XVI века.

📷 Staatliche Kunstsammlungen Dresden

Как говорится, во-первых, это красиво.

В Букингемском дворце сейчас проходит выставка «Эдвардианцы. Эпоха элегантности», посвященная двум королям — Эдуарду VII и Георгу V и их супругам, Александре и Марии, и охватывающая период с 1863 года (с момента свадьбы Эдуарда и Александры) до конца Первой мировой войны.

Великолепную жизнь королевской семьи иллюстрируют приблизительно 300 предметов, почти половину из них публика видит впервые, и, как водится, значительная часть этих экспонатов — это предметы роскоши. Тем интереснее, когда Royal Collection Trust показывает в соцсетях какие-то личные вещи королевской семьи. Например, вот этот вот альбом с фотографиями, который оформила сама королева Александра. Ну вы только посмотрите, какая это трогательная красота.

📷 Royal Collection Trust