Девять вечера. Смена караула.
Я выждал. Один охранник скрылся за углом здания, его шаги затихли. У меня было окно — максимум семь минут, пока второй не начнет обход с другой стороны.
Сердце колотилось так громко, что казалось, оно выдаст меня раньше, чем я подойду к двери. Руки тряслись. Я сжал их в кулаки, уперся лбом в холодный металл черного хода.
4-8-2-9-1-7.
Нажал.
Тишина. Механизм не откликнулся.
«Черт», — прошептал я. Ошибка? Нервы?
Выдохнул. Втянул воздух носом, медленно, как учил когда-то тренер по плаванию, которого я почти не помнил.
Снова. Медленнее. Чувствуя сопротивление каждой кнопки под подушечкой пальца.
Щелк.
Звук был громким, как выстрел в тишине. Дверь дрогнула и приоткрылась на сантиметр.
Я проскользнул внутрь и сразу закрыл её за спиной. Запер изнутри.
Темнота. Пахло пылью, старым металлом и чем-то сладковатым, похожим на озон. Где-то глубоко в здании гудел вентилятор, монотонно, усыпляюще. Больше ни звука.
Я включил фонарик на телефоне, прикрыв ладонью, чтобы луч не бил слишком широко. Коридор тянулся вперед, узкий и низкий.
Архив. Третья дверь справа. Отец упоминал вскользь, что куратор любит порядок, но ленится менять замки на внутренних помещениях.
Ручка повернулась легко. Слишком легко.
Комната была маленькой, заставленной металлическими стеллажами до потолка. Папки, коробки, ленты с пленками. Воздух здесь был спертым, неподвижным.
Я начал искать. Пальцы скользили по корешкам. Проект «Заря».. Отчет 2014.. Личные дела..
И вот она. Серая папка, без названия, только код в углу: AE-17.
Она лежала на уровне глаз, будто её специально оставили на виду. Или просто забыли убрать после проверки.
Я открыл её.
Первые листы были знакомы до тошноты. Моя детская фотография в халате. Таблицы с показателями ЭЭГ. График роста.
Но дальше шел документ, которого у меня не было. Машинописный текст, желтый от времени.
«Субъект К. демонстрирует аномальную активность правого полушария. Прямое управление сознанием других лиц нестабильно и опасно для носителя. Принято решение о медикаментозной блокировке нейронных связей. Триггер деактивирован. Резервный протокол "Эхо-2" остается доступным только в случае критической угрозы жизни субъекта или объекта привязки.»
Я перечитал три раза. Слова плыли перед глазами.
Медикаментозная блокировка.
Значит, моя «глухота» к миру, моя неспособность сосредоточиться в школе — это не болезнь. Это лекарство. Они накачали меня чем-то, чтобы я не стал оружием.
Резервный протокол.
Что это? Как его активировать? И кто такой «объект привязки»? Мама?
Я сфотографировал страницу телефоном. Руки дрожали сильнее, чем у двери.
Положил папку обратно. Не стал брать её целиком — слишком заметно, если пропадет целый том. Только фото.
На стене висела схема здания. Старая, ламинированная. Я быстро снял её на камеру. Второй этаж. Камеры содержания. Кабинет куратора.
Лестница наверх скрипнула под моим весом, как живое существо. Я замер, прислушиваясь. Тишина.
Поднялся еще на ступеньку. Еще одну.
Второй этаж встретил меня запахом антисептика и страха. Коридор был длинным, с рядами дверей.
Я шел тихо, ступая на носки, хотя обувь и так была мягкой.
Дверь номер 204. Маленькое окошко в верхней части, укрепленное решеткой.
Я подошел, заглянул внутрь.
Сердце остановилось.
Мама.
Она сидела на простом деревянном стуле посреди пустой бетонной комнаты. На ней та самая синяя кофта. Волосы стали седыми, лицо осунулось, но это была она.
Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь. Спала? Или просто отключилась от реальности?
Я прижался лбом к холодному стеклу. Хотел постучать. Хотел крикнуть. Но горло перехватило спазм.
Если я войду сейчас — поднимется тревога. Охрана прибежит через две минуты. Я один. У меня ножик из кармана и телефон. Против чего?
Я не могу её вывести. Не сейчас. Не так..
Я стоял там, наверное, минуту. Или пять. Время потеряло смысл.
Потом развернулся. Ноги стали ватными.