Барханы малиновые да соли упряж,
ты меня, край родной, поцелуешь в темя и тут же забудешь:
отвесные пьяницы милостыню у солдат просят,
глазами кесаревыми поводя,
стеклом разбитым обувь мажут,
хмуро гундосят,
почему в поле не прибило тебя.

***

Трещать гремучими швами может,
гореть может,
опять кордон, пьяная таможня с отпускниками,
патроны в отхожем месте,
я тебя ненавижу,
я тебя люблю, край угольный,
край проданный,
поднебесный.

Стёрся орёл на жёлтом предплечье,
тельняшка прокажённая, медный человекобог,
«браток, кончай нести околесицу,
дай сделаю глоток —

... если закат кровавый, значит, сегодня умерло много...»,
или кто-то понты колотит перед новоприбывшими,
зубы трещат, как галька
под колёсами. Ссохла
улыбка моя,
как от удара дышло —
мы гребём по земле, командир,
ледяными вёснами:
и не чаем её, не слышим.

***

Царь послал разбираться опричнину — она сгинула от морозов,
мы, как тощие птицы, ютимся по чердакам земли,
осоло, верно, глотаю слюну, осколок,
братан, обработав, обязательно всковырни
загноится же.

Речь становится монолитной,
осиянна улыбчивым гулом,
и глаза, как гнилые сливы
сок пускают
в ресницы чернопрудные.

***

Баса, баса, басана,
басаната, басаната,
наклепала с типуна
чёрного солдата,

между мёртвых, полумёртвых,
шепчешься на божьем,
ропщет кто-то, мелит кто-то
о полях горючих,
раз мы живы, раз мы ходим
смертными излучинами.


***

Сон отхаркивая волглый,
тишина рождается,
не сомлеть ей сопками тягучими,
к успению поспевают в полях ковуны,
и смерть, задыхаясь в падучей,
пену морскую пускает,
а ты, став полем подсолнухов,
снишься мне в белой фате подступающей осени,
обнажённой, словно до корня оскоплено дерево,
словно ресницы твои — окказия в набате зрачков,
а беглые сумерки не дают выдоху:
визг, удар и кто-то отходит
под плющом первоутреннего тепла
в туманном поте.

17. 09. 26